Алексей Григорьевич Атеев 
Демоны ночи

Алексей АТЕЕВ
Демоны ночи

«Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных».
Апостол Павел «Послание к Ефесянам», 6.12

Он проснулся от внезапного толчка, словно некая сила подняла и встряхнула его. Встряхнула мягко, но весьма ощутимо. Так, что все внутренние органы на мгновение сместились: желудок подскочил к самому горлу, а сердце, напротив, ухнуло далеко вниз. 
Некоторое время он лежал без движения, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего не болело. Только испарина обильно покрыла лоб и шею, да подушка стала мокрой. Что это такое? Очевидно, дурной сон. Какие‑то неясные обрывки мелькали в потревоженном сознании… Впрочем, ничего конкретного. 
«Бывает, – подумал он, открывая глаза. – Лежал в неудобном положении, вот и посетил кошмар». 
В спальне было темно и душно. За окном потихоньку нач инало светать. Взгляд упал на часы. Крупные светящиеся цифры показывали, что до обычного пробуждения еще минут сорок. Рядом похрапывала жена. Он скосил глаза в ее сторону. Ей, видать, тоже жарко. Одеяло сбилось в сторону, ночная рубашка задралась, раскинутые ноги смутно белеют во мраке… Возникло желание. Он провел ладонью по внутренней стороне ее бедра, поднялся выше, залез под край трусиков…
Жена дернулась, словно в испуге, напряглась, резко сомкнула бедра, но тут же расслабилась, обмякла… 
– Ох, – чуть слышно произнесла она, – это ты… 
– А ты кого ждала? – насмешливо спросил он. 
Она придвинулась к нему, сладко засопела, лизнула в ухо… Минут десять они предавались любви, потом он встал, а жена провела скомканными трусиками между ног и повернулась на бок. 
Он подошел к окну и долго стоял возле него, вглядываясь в утренние сумерки. В доме напротив зажигались все новые окна, во дворе запищала сигнализация, захлопали дверцы автомобилей. Открыл форточку. Ледяной порыв ветра проник в комнату. 
– Закрой, – сонно произнесла жена. 
В ванной, стоя перед зеркалом, он намылил одну щеку и вдруг замер, пораженный. Из зеркала на него взирал совершенно чужой человек: немолодой субъект с торчащими в разные стороны жидкими волосиками неопределенного мышиного цвета, с набрякшими мешками под глазами и хмурой, потасканной физиономией. 
– Н‑да! – произнес он вслух и стал намыливать другую щеку. 
Закончив водные процедуры, он зашел на кухню и включил чайник. Пока грелась вода, стал готовить завтрак. Достал получерствую булку, отрезал пару ломтей, достал из холодильника масленку, вареную колбасу, присел на табурет… Но бутерброды так и остались не приготовлены. Он глубоко задумался и не обратил внимания на щелчок выключившегося чайника. Опершись подбородком на ладони, он сидел не меньше получаса, потом медленно поднялся и, словно во сне, опять поплелся в ванную. Там он открыл белый пластиковый шкафчик, в котором хранилась разная ерунда: засохшая косметика, полупустые пузырьки с лекарствами, спринцовка, старые зубные щетки… Порывшись в хламе, нашел длинную плоскую коробочку, открыл ее и достал опасную бритву с пожелтевшей костяной ручкой. Сам он никогда не пользовался этим зловещим предметом. Бритва досталась ему от отца и много лет валялась без дела. Когда она попадалась ему на глаза, он каждый раз думал, что нужно бы выбросить эту дрянь, но почему‑то не делал этого. Не то чтобы забывал, просто тотчас в памяти возникал отец, его угрюмый, недобрый взгляд. Раз он, еще в отрочестве, уволок бритву во двор. Ощущая ее в кармане, он чувствовал себя настоящим мужчиной. 
– Классная мойка, – увидев бритву, заметил дворовый авторитет Сява. – Кого хошь пописать можно. Поканали к «Ударнику» каких‑нибудь фраеров зацепим. 
Дома отсутствие бритвы было немедленно обнаружено, и ему крепко влетело. Папаша лупцевал по тощим ягодицам тем же офицерским ремнем, на котором правил эту самую бритву. Давно это было… 
Он провел сверкающим, без единого пятнышка ржавчины лезвием по большому пальцу левой ладони и тут же отдернул руку. На подушечке появился глубокий порез, из которого брызнула кровь. Он сунул палец под холодную струю и равнодушно смотрел, как алая кровь, смешиваясь с водой, приобретает розовато‑ржавый цвет. Скоро кровотечение утихло, но он продолжал держать руку под струей и только после того, как ладонь совсем онемела, закрыл воду. Края ранки разошлись, внутри чернела запекшаяся кровь, напоминая… напоминая… 
Держа бритву в руке, он вернулся в спальню. Взглянул на дремлющую жену. Все тот же соблазнительный вид. На сливочные ягодицы упал первый солнечный луч. Специально, что ли, она возлежит в подобной позе? Вдруг снова возникла эрекция. Он отшвырнул бритву и бросился к кровати. 
– Ты чего? – распахнув глаза, изумленно спросила жена. Но в данную минуту было не до объяснений. 
Жену тоже забрало. Она неистово извивалась под ним, бормотала что‑то нечленораздельное, охала, даже гортанно верещала. Давненько он не слышал подобных звуков. И сам он вел себя куда как энергичнее, чем обычно. Мгновение острейшего блаженства, и сладкая истома разлилась по всему телу. 
– Н‑да… – произнесла жена. – Однако! – В ее голосе одновременно слышалось удивление и удовлетворение. – Ты что же, виагру принимаешь? 
Он ничего не ответил. Лежал рядом; дыхание постепенно приходило в норму. Неожиданно ладонь нащупала валявшуюся на кровати бритву. Он открыл лезвие… 

ГЛАВА 1

Репортер уголовной хроники газеты «Курьер‑экспресс» Павел Мерзлов, невысокий, круглолицый, упитанный юноша лет двадцати, крутился возле подъезда, из которого пятнадцать минут назад хмурые мужички вынесли на носилках два длинных предмета, упакованных в черные пластиковые мешки. Телевизионщики и коллеги из других изданий уже укатили. У подъезда остался только милицейский транспорт. Но с работниками правоохранительных органов он уже пообщался. Собственно, и говорить‑то особо не о чем. Все было и так очевидно. Бизнесмен средней руки прикончил супругу, даму бальзаковского возраста, а потом перерезал себе горло. Случай хотя и неординарный, однако вполне в духе времени.
– Еще один сгорел на работе, – с равнодушной насмешкой произнесла пишущая дамочка из довольно известного издания, коллега по творческому цеху криминальных репортеров. – Обожрался лотоса. Оно и понятно. Сегодня ты, а завтра я… Или наоборот – что не меняет сути дела. Тяжело быть богатым человеком в наше смутное время. О! И заголовок готов – «Обожрался лотоса»! Нет, не поймут. О’Генри нынче подзабыт. Лучше – «Обожрался лобстеров».
И, хихикнув, она унеслась в редакцию. Павлу тоже было пора возвращаться в контору, чтобы вовремя отписать информацию, однако он почему‑то медлил. Профессиональный опыт, пусть и небольшой, подсказывал – из этого происшествия можно сделать нечто большее, чем заметка в тридцать строк для колонки уголовной хроники. Почему, скажем, человек, у которого все есть, ни с того ни с сего кончает счеты с жизнью, да еще таким ужасным способом. Зарезал жену… Павел вспомнил только что виденное – залитое кровью обнаженное тело на просторной кровати. Зачем? Изменяла?.. Ну и что. Из‑за этого не убивают… Во всяком случае, в подобных кругах. Может быть, проблемы с бизнесом? Наезды там разные?.. Налоговая одолела?..
Тут его размышления прервали громкие возгласы. Он оглянулся. Чуть поодаль оживленно обсуждали события десятка два женщин разного возраста. Павел приблизился к толпе.
– Кровищи‑то, кровищи! – громко восклицала немолодая татарка, похоже, дворничиха. – Ее всю располосовал!
– Изверг! – подтвердила старушка интеллигентного вида. – Все они таковы, эти новорусские богатеи.
– И за что ее так‑то?
– Кто знает…
Павел подошел, представился. На него взглянули без особого интереса.
– Писака, – услышал он чей‑то негромкий насмешливый возглас.
– А скажите, они вели себя как? Между собой ругались? – поинтересовался репортер, ни к кому конкретно не обращаясь.
– А кто их знает, – отозвалась интеллигентная старушка. – Приедут, уедут… Постоянно тут не обитали. Квартира‑то ему от отца досталась. Ремонт, конечно, сделал. А так у них дом есть. В доме больше жили. А вообще он тут вырос. Во дворе нашем. Спокойный мальчик был, не хулиган какой‑нибудь, тихоня.
– Баловства за ним не замечалось, – добавила дворничиха. – Как‑то все бочком, бочком… Не заметили, как вырос, а потом и постарел.
– А жена у него кто была? – не отставал Павел.
– Приятная дамочка, царство ей небесное, – сообщила старушка. – Брюнеточка, небольшого росточка. Что называется, пикантная. Говорили, вроде педагог по специальности. Только в школе она не работала.
– А где же?
– Вот уж не знаю. Скорее всего – нигде. Надобности не было. Денег у них и без того хватало.
– Он чем занимался?
– Известно чем. Махинациями! От них и все беды. – Старушка поджала губы, давая понять, что разговор окончен. Остальные тоже потеряли к Павлу интерес.

В переполненном троллейбусе его прижали так, что невозможно было пошевелиться. За окном бесконечный поток машин медленно катил по слякотным улицам неведомо куда. Причем у каждого сидящего в жестяной коробочке на резиновых колесиках неотложное дело. Попробуй не реши его – мир рухнет. Не весь мир, конечно, крошечный мирок, заключающий в себе одну конкретную личность. А если даже и не рухнет, то на его защитной сфере появится еще одна трещина…
На встречную полосу выскочил какой‑то умник на сером «Фольксвагене», решивший сэкономить время, и его тут же зацепил встречный «Ниссан». Водители выскочили и принялись яростно материть друг друга. Движение и вовсе застопорилось.
Мысли Павла вернулись к недавнему происшествию. Почему все‑таки этот мужик зарезал сначала жену, а потом себя? Милиция ничего толком не сообщила, соседи тоже. О чем же писать? Впрочем, подробностей от него и не ждут. Газете нужна лишь краткая информация. В тридцать строчек он, несомненно, уложится.
В редакции Мерзлов работал совсем недавно, каких‑нибудь три месяца, но усвоил несколько истин. Во‑первых: чем свежее информация, тем охотнее ее публикуют, однако на информациях, пусть даже самых оперативных, имени не заработаешь. Тебя будет хвалить ответственный секретарь, а возможно, даже и редактор, но славы и, соответственно, гонораров тебе это не прибавит. Репортеров на свете много. Сгорит один, на его место тут же найдут нового. Для признания и тем более славы нужны серьезные аналитические материалы, на худой конец, проблемные, критические репортажи.
Криминальные материалы, кроме него, в «Курьере» кропал еще один журналист, весьма немолодой и вечно полупьяный Юрий Скуратов, известный среди редакционного народа под прозвищем Поручик Голицын. Прозвище объяснялось вовсе не аристократическим происхождением означенного субъекта, а тем, что при ходьбе тот всегда плотно прижимал руку к левой стороне пиджака или плаща, в зависимости от погоды. В отличие от офицеров царской армии, придерживающих подобным образом шашку, Поручик Голицын маскировал постоянно наличествующую в кармане бутылку. Кроме того, он обладал высоким ростом, военной выправкой и пшеничного цвета усами, изредка лихо подкрученными, но обычно удрученно повисшими, чаще всего с похмелья.
Когда Павел вошел в кабинет, Поручик Голицын работал. Творил он не на компьютере, как большинство сотрудников, и даже не на машинке, а на длинных узких листах бумаги. Почерк у него был крайне неразборчив, что служило причиной постоянных пререканий с машинистками, вынужденными то и дело уточнять смысл текста. Поручик Голицын был человеком добродушным, к Павлу он относился весьма доброжелательно, не видя в нем серьезного конкурента, и даже взял на себя некие наставнические функции.
В кабинете донельзя накурено. Поручик предпочитал дешевые вонючие сигареты без фильтра, невероятной крепости. При появлении Павла он поднял голову, при этом рука его продолжала выводить каракули на бумаге.
– Как дела, Пашеко? – спросил Поручик.
– Так себе, – отозвался Павел.
– Где был?
Наш герой вкратце поведал о своих похождениях.
– Тут тебя ответсек спрашивал, – сообщил Поручик Голицын. – Зайди к нему.
Павел поплелся в секретариат.
– В течение часа ждем информацию об этом происшествии, – небрежно бросил ответственный секретарь, отвлекаясь от чтения материала. – Ты ему место оставила? – спросил он у выпускающей. – Так что давай, Паша, пошустрее. В номере дыра. С тебя тридцать строк… нет, пятьдесят.
Павел вернулся в кабинет, включил компьютер и задумался, не зная, с чего начать.
– В номер отписываешь? – поинтересовался Поручик. – Тогда чего сидишь? Начать не знаешь как? Тоже проблема. Ну‑ка, в двух словах, о чем речь? Ясно‑понятно. Пиши: «Очередная кровавая драма произошла сегодня…» Где произошла? Вот и пиши: «в одном из переулков в районе Таганской площади». Теперь расскажи о самом преступлении, да не жалей красной и черной красок. «Лужи крови, искаженное ужасом лицо жертвы…» Дальше вопрос: «Что стало его причиной? Следствие, конечно, разберется, однако, думается, данные события – результат общей социальной нестабильности в государстве…» Убийца этот кто? Ага, предприниматель… Замечательно! Добавь пару предложений о сложной экономической и политической обстановке. Ну, там: «Идет передел собственности… борьба криминальных кланов…»
Жаль, что ты не знаешь, чем он занимался. Также можешь добавить: «по непроверенным данным…». – Он надолго замолчал.
– Что «по непроверенным данным»? – наконец не выдержал Павел.
Поручик Голицын полез в стол и за приоткрытой дверцей стал проделывать непонятные манипуляции. Впрочем, очень даже понятные. Звякнуло стекло. Поручик, словно фокусник, молниеносно извлек стакан и одним махом проглотил его содержимое.
– Нетерпелив ты, Павлик, – отдышавшись, укоризненно проговорил он. – Пиши, дорогой, что хочешь. Я и так за тебя заметку, считай, сочинил. Скажем, можно закончить ее так: «По непроверенным данным, убийца, он же самоубийца, принадлежал к солнцевской преступной группировке».
– С чего вы взяли? – опешил Павел.
– А почему нет? Нынче все на солнцевских валят. Ну, напиши «таганские»… Или на азеров свали. Какая кому разница. А пока, не в службу, а в дружбу, пойди отдай на машинку мой материал.
Павел взял исписанные вкривь и вкось листы и пошел в машбюро. Машинистка горестно хмыкнула, увидев творение Поручика Голицына.
– Сам‑то Юрка уже заходить боится, – только и сказала она. – Курьера себе завел…
Павел вернулся в кабинет и сел за компьютер. Странное дело, если раньше в голове был сплошной туман, то теперь благодаря подсказкам Поручика Голицына заметка выстраивалась как нельзя лучше.
– Одни штампы, – раздраженно произнес ответственный секретарь, вчитываясь в ее содержание. – Чувствуется стилистика Скуратова. Ничему хорошему он тебя не научит.
Павел смущенно опустил голову. Ответсек, конечно, прав, однако информация все же была принята.
– Ну что, поставили в номер? – поинтересовался Поручик Голицын. Павел кивнул. – С тебя бутылка, – спокойно сообщил Поручик Голицын.
– С какой стати? – изумился Павел.
– Да как же… Ты, считай, под мою диктовку ее написал.
– И Дормидонтов это заметил, – сказал Павел, имея в виду секретаря. – Одни, говорит, штампы, как у Скуратова. Не тот, мол, опыт перенимаешь…
– Ты, Пашеко, меньше слушай этого Дормидонтова, – пренебрежительно заметил Поручик Голицын. – Сам‑то он писать не умеет, зато других учить любит. Тот еще деятель. Штампы ему не нравятся!
– А вот это убийство… Что вы о нем думаете? – спросил Павел, решив отвлечь наставника от скользкой темы.
– Какое убийство… Ах, это… Про которое ты писал… Чего о нем думать. Обычное дело. Довольно часто подобные вещи случаются. Пришел мужик не вовремя домой, а на супружеском ложе с бабой его кувыркается другой… Он, конечно, в расстройстве чувств хватает первое, что подвернулось под руку… А потом, продолжая пребывать в состоянии аффекта, и с собой кончает. Идиот, одно слово!
– Не было там никого другого.
– Откуда ты знаешь?
– Следователь сказал.
– Ну и что? Сегодня не было, а вчера был. Ты же сам писал: время, мол, тяжелое. Так и есть. Пришел домой накрученный, а тут супруга зудит: хочу, мол, еще одну шубу или кольцо с брюликом. Да мало ли… Подобный же случай произошел полгода назад… вроде в Митине, а может, в Бирюлеве. Не помню точно. Явился один детина с работы. Жена перед ним ставит тарелку супу, лапши куриной. А он: «Не буду лапшу. Я борщ сварить просил. А куру есть не желаю». А она тоже заведенная: «Вот еще фокусы!..» И прямо по Чехову его кроет: «Лопай, что дают!..» Конечно, слово за слово… Разгорелся скандал. Она ему: ты, мол, такой‑сякой… и денег мало домой приносишь. Наверное, на бл. ей тратишь?! Да ты сама – бл…! Ах, я – бл…! А ты – импотент! Он хватает молоток и бац ей в лоб. Тут теща на кухню врывается. «Ты что же, мерзавец, делаешь! Ты же дочку мою дорогую убил!!!» Он и тещу угостил. Потом опомнился. Видит, кухня кровью залита. На полу два тела… Долго раздумывать не стал. Тут же, на кухне, и вздернулся. Шнур оторвал от утюга, сделал петлю – и привет. А эти бабы потом очнулись; сначала теща, потом жена… Лбы крепки оказались. Добротной среднерусской выделки. Глаза протерли – а он висит. Можешь себе представить: из‑за тарелки супа. Да таких случаев – пруд пруди.
Павел пожал плечами, но промолчал. Снова в глубинах Поручикова стола звякнуло стекло.
– Лет двадцать назад, когда я был помоложе, – вновь заговорил Поручик Голицын, – у меня тоже возникали подобные вопросы. Как это: человек живет себе, поживает – и вдруг ни с того ни с сего лезет в петлю или стреляется из допотопного обреза, а то прыгает вниз с крыши многоэтажки? Очерк хотел написать социальный. Материал начал собирать. Прелюбопытные факты, между прочим, нарыл. Перед тем как начать над материалом работать, отправился к редактору… Посоветоваться. Тот на меня смотрит, как на невиданное насекомое. Ты, говорит, Скуратов, сдурел? Кто же на такие темы пишет? Только болваны! Так и сказал: «болваны». Запомни, в нашей стране нет подобной проблемы. Это на загнивающем Западе от безысходности и нищеты люди кончают с собой, а у нас подобных явлений не наблюдается. Если и есть единичные факты пренебрежительного отношения к собственной жизни, то они – вовсе не повод для написания материала. И редактор тот давно помер, и я постарел, а разговор тот помню, точно он вчера состоялся.
– Так это когда было, – заметил Павел. – А сейчас почему не напишете?
– Я думаю, и сегодня подобный материал, если он, конечно, будет сделан на совесть, тоже не опубликуют.
– Почему это?
– Вот что, дорогой Пашеко, ставь литр, я тебе еще кое‑что расскажу и фактуру… ту старую… отдам. Можешь писать. Я же понимаю, ты желаешь сделать себе имя. Вот и дерзай. А моя тема – расчлененный труп, найденный в мусорном баке, или новая жертва маньяка из Тропарева. Падалью, одним словом, питаюсь. Так, знаешь ли, спокойнее.
Павел был заинтригован. Хотя скорее всего его просто дурачат в предвкушении даровой выпивки. Однако почему бы и не поддаться на провокацию, материальные и моральные жертвы не слишком велики.
– Вы мне, Юрий Николаевич, хоть намекните: в чем суть?
– Только после посещения гастронома, – лукаво ответствовал Поручик Голицын.
– Хорошо, я согласен.

Когда они вышли из редакции, уже начинало темнеть. Короткий осенний денек превратился в столь же унылый вечер. Моросил противный мелкий дождь, то и дело переходивший в мокрый снег. Скуратов жил в районе Краснохолмской набережной. На метро доехали до «Таганской», потом пересели на автобус. Еще две остановки, и они почти на месте. Дорогой почти не разговаривали.
– Вон гастроном, – указал Поручик Голицын.
– Закуски, наверное, нужно купить, – сообразил Павел.
– Можешь, если есть хочешь.
– А вы разве нет?
– Не особенно. Я вообще ем мало. Алкоголь, знаешь ли, весьма калориен.
Павел, однако, все же купил, кроме двух бутылок, кое‑какие продукты: батон хлеба, вареной колбасы, банку рыбных консервов. Сам он пил мало, водку не любил, предпочитая пиво. Поэтому прихватил пару «Балтики № 9» и пакет сушеных кальмаров.
Дом, в котором обитал Поручик Голицын, хрущевская пятиэтажка, стоял почти на берегу Москвы‑реки. Поднялись на четвертый этаж. Хозяин открыл дверь квартиры, впустил Павла. Потом вошел сам.
– Тесновато у нас, – словно извиняясь, сообщил он. Действительно, в крошечном коридорчике развернуться двоим не было никакой возможности.
– Шагай на кухню, – скомандовал Поручик, когда Павел разделся. – Садись. – Он придвинул гостю табурет, а сам принялся нарезать хлеб. Потом достал из холодильника банку с кислой капустой, нашинковал луковицу и, переложив капусту и лук в объемистую чашку, полил все это подсолнечным маслом. – Витамины, – пояснил он Павлу. – Самая ко времени еда. А что колбаса?.. Соя пополам с сомнительного качества фаршем и прогорклым салом. Или вот консервы эти… – Он прочитал название: – «Лещ в томатном соусе». В томате любая рыба на вкус одинакова, что килька, что осетрина. Одна изжога, короче. Ну да ладно. Выпьем, коллега, – Поручик Голицын наполнил две объемистые рюмки, – так сказать, за тесное сотрудничество.
– Я – пиво, – сообщил Павел.
– Дело хозяйское, – охотно согласился Юрий Николаевич, одним глотком опорожнил свою рюмку и тут же смачно захрустел капустой. – Супруга моя, Людмилочка, классную капустку делает, – прожевав, сообщил он. – С чесночком, морковочкой и хренком. Объедение! Ты, Пашеко, попробуй.
«Так он в момент одуреет, – кумекал Павел. – Тем паче в конторе принял. Нужно бы форсировать беседу».
– Я ведь к вам, Юрий Николаевич, не просто в гости зашел, – заговорил он.
– А для чего? – словно не понимая, осклабился хозяин, показывая гнилые прокуренные зубы.
– Уговор забыли? Вы мне желали что‑то рассказать.
– А?.. Да… Припоминаю. Ну, давай еще по одной.
Павел отхлебнул тепловатого пива, потом поднялся и, не глядя на хозяина, направился к входной двери.
– Ты куда? – удивился Поручик Голицын.
– Домой, естественно. Водку я с вами пить не желаю. Да и вообще… Некрасиво себя ведете.
– Ты меня, Пашеко, не упрекай. Молод еще! Иди‑ка сюда и садись… Я чего‑то позабыл, о чем мы толковали.
Павел решил пойти на попятную. Возможно, у этого алкоголика действительно не все в порядке с памятью. Он вернулся к столу и опустился на табурет.
– Так о чем мы толковали?
– Вы собирались мне рассказать о ваших изысканиях в отношении самоубийц.
– Ах да. Вспомнил! Изыскания, говоришь… Вот‑вот. Было дело. Давно, правда. Короче, решил я написать социальный очерк…
– Уже слышали, – невежливо перебил Павел. – Дальше.
– Тема в те времена была закрытая, и я, конечно, об этом знал.
– Зачем же вы тогда за нее взялись?
– Молод был, самонадеян. Вроде вас, нынешних. Только сегодня вроде как все можно, а тогда – ни‑ни! Только с разрешения начальства. А начальство само бздело каждого чиха, направленного не в ту сторону. В те поры как раз начали генсеки копыта отбрасывать. То один помре, то другой… Казалось, смутные времена наступают, да, собственно, так оно и было. А тут я со своими висельниками… Не ко времени пришелся. Словом, работа была проделана громадная, но бесполезная.
Поручик Голицын замолчал, налил себе и, не чокаясь, выпил. Лицо его помрачнело, глаза увлажнились, по плохо выбритой щеке скатилась одинокая слеза.
– Ах, молодость, – произнес он с пьяным пафосом, – где ты?! Куда, куда ушли золотые денечки?!
Павел уже понял, что несчастного нужно постоянно направлять в нужное русло. Поэтому он довольно строго взглянул на пьяненького коллегу и твердым тоном спросил:
– Чего же такого необычного вы накопали?
– Необычного? Ну, конечно… Было необычное, было!.. Я изучил и проанализировал более ста случаев, так сказать… э… суицида. И понимаешь ли… Пришел к весьма странному выводу… – Поручик Голицын громко икнул. Тут до нашего героя дошло: разговор, по‑видимому, сегодня уже не получится.
В этот момент щелкнул замок открываемой двери, она распахнулась, и на пороге возникла крупная, немолодая женщина с хмурым лицом.
– Ага, пьете! – вместо приветствия грозно воскликнула она. – Все пьете и пьете… Кого это ты, Юрка, на этот раз притащил? – Она сердито взглянула на поднявшегося с табурета Павла. – С пацанами уже водку лакаешь!
– Не горячись, Людмилушка, – заискивающе произнес Поручик Голицын. – Это мой коллега и… э… подопечный, молодой, но весьма талантливый журналист Павел Мерз… а… э… ликин.
– Мерзлов, – поправил наш герой.
– Да, Мерзлов. Я тебе, Людмилочка, про него уже рассказывал.

– Подопечный, значит. – Женщина с грозным видом оглядела Павла, потом перевела взгляд на своего суженого. – А ты, выходит, наставник. Чему же ты учишь этого пацана? Водку пить?!
– Я, Людмилочка, хотел рассказать ему о своих давних изысканиях, – залебезил Поручик Голицын. – Про самоубийц…
– Так‑так. Значит, для этого ты привел его в наш дом? Понятненько. А водку кто покупал? Наверное, он? Ты – грязный вымогатель и алкаш!
– Людка, замолчи! – яростно воскликнул Поручик Голицын.
– Молодой человек, отправляйтесь‑ка домой, – не обращая внимания на реплику мужа, заявила Людмилочка. – Время уже позднее.
Павел и сам желал лишь одного – как бы поскорее отсюда смыться.
– Погоди, Пашеко! – воскликнул Поручик Голицын. – Мы же еще не договорили… Главного‑то я тебе и не сообщил.
– Завтра в конторе сообщишь, – веско заметила суровая супруга.
– Завтра, может, поздно будет… Погоди, погоди… Да исчезни ты, Людка! Какого хрена под ногами путаешься… Постой, Пашеко. Я тебе папку дам… С записями. С возвратом, конечно. Почитаешь на досуге. Там почти вся фактура. Без выводов, конечно… Но общую картину можно уяснить…
– Да че ты парнишку затрахал. Дай ему одеться, – лицемерно негодовала мадам Скуратова.
– Скройся с глаз моих, пиявка! – орал Поручик Голицын, обращаясь к супруге. – Пашеко, не исчезай! Давай еще выпьем.
– Уймись, Юра. Твой друг сию минуту уходит, – увещевала мужа Людмила, делая при этом Павлу страшные глаза. – Его дома мама с папой ждут.
– Папа с мамой – это святое, – грустно заметил Поручик Голицын. – Эх, были бы живы мои папа с мамой… Погоди минутку, собрат и коллега. Я тебе сейчас кой‑чего дам. Посмотришь на досуге, полюбопытствуешь… – Он убежал в соседнюю комнату. Павел топтался возле двери, не зная, уходить ли ему или все же дождаться хозяина. Грозная Людмила между тем пристально взирала на гостя. Во взгляде ее читалась легкая ирония и симпатия.
– И мой таким же был, – резюмировала она свои наблюдения, – молодой и румяный… И, заметь, небесталанный. Пока пить не начал. Все вы, журналюги, водчонку любите трескать. Это вас, ребятки, и губит. И ты по той же дорожке двинулся. Напрасно. Жизнь только начинается.
В этот момент в глубинах апартаментов Поручика Голицына раздался грохот падающих вещей и звон бьющегося стекла.
– Ах, гад! – воскликнула Людмила и, прекратив обличать пишущую братию, бросилась на шум. Послышались невнятные голоса, затем звуки оплеух, и вскоре перед Павлом опять возник Поручик Голицын. Левая щека и ухо его горели, на разгоряченном лице было написано торжество.
– Вот, Пашеко! Дарю! – воскликнул он и протянул Павлу очень пыльную и порядком замызганную картонную папку, на которой крупными буквами было оттиснуто «ДЕЛО №…».
– Что это за мусор? – раздраженно спросил Павел, которому надоело происходящее.
– Сам ты мусор! Читай!
Павел пригляделся. Кроме многозначительного слова, на папке имелась и другая надпись. «Суицид», – разобрал Павел полустертые карандашные буквы.
– Здесь то, о чем я тебе рассказывал… Изыскания, то есть… Дома посмотришь. А теперь топай до хаты. Мне тут кое с кем нужно разобраться по‑серьезному.

ГЛАВА 2

Наш герой долго плутал по каким‑то пустынным дворам, натыкался на детские площадки и заброшенные хоккейные коробки, плохо представляя, как выйти хотя бы к автобусной остановке. Он жил на проспекте Мира и в этих районах никогда раньше не бывал.
Было темно, хлопья мокрого снега облепили Павла с ног до головы, хлестали в лицо, забивались за ворот. Папку он засунул под куртку, и она мешала при ходьбе. И вдруг он почувствовал себя одиноким и затерянным во мраке, точно находился не в центре столицы, а в глухой, безлюдной степи. Искорка света в кромешной тьме…
Минут через пятнадцать он выбрался к людям. А дальше в обратном порядке: автобус, метро… И вот наконец он дома.
– Чего так долго? – спросила мать.
– Заходил к коллеге, – отозвался Павел, садясь за стол, на котором дымилась тарелка с борщом.
– Нашел время по коллегам шляться. На улице вон какая круговерть.
– Так по делу же.
Мать ничего не сказала, только пожала плечами. Павел поел, пошел в свою комнату, по дороге прихватив старую папку. На нее попала влага, и, как показалось Павлу, картон вонял мышами. Тьфу, гадость! И на кой он притащил эту дрянь домой. Можно, конечно, не читая содержимого, папку просто выбросить. Но завтра Поручик Голицын наверняка спросит о ней. Мол, познакомился или как?..
Павел нерешительно дернул за шнурок бантика. В папке лежали пожелтевшие бумаги, частью исписанные от руки, а частью отпечатанные на машинке. Он пригляделся. Почерк принадлежал несомненно Поручику Голицыну, но был не в пример аккуратнее и разборчивее нынешнего. Во всяком случае, написанное можно без труда разобрать. Страницы аккуратно пронумерованы, скреплены успевшей заржаветь канцелярской скрепкой.
Павел улегся на тахту, включил настольную лампу и принялся изучать записки. Начал он с рукописи. Вначале шло нечто вроде предисловия, а возможно, начало статьи, отпечатанное на машинке.

«За последние годы в советском обществе значительно выросло количество самоубийств. Причин этому, по моему мнению, несколько. Во‑первых, происходит расслоение масс по имущественному признаку. Некоторая часть населения (в основном люди пожилого возраста), внезапно выброшенная за пределы активной, созидательной категории общества, получающая весьма небольшую пенсию и не имеющая материальной и, главное, общественной поддержки, теряет веру в будущее, опускается и т. д. К тому же пожилые люди очень часто имеют серьезные заболевания. В некоторых случаях (лица без определенного места жительства, граждане, проживающие в отдаленной сельской местности) они лишены опеки социальных учреждений. Эти люди – основная составляющая жертв суицида.
Вторая причина – пьянство. Потребление алкогольных напитков постоянно увеличивается. Достаточно много самоубийств (уточнить статистику, проиллюстрировать цифрами)  происходит в состоянии опьянения, причем в этой группе находятся люди различных возрастов, начиная от пятнадцати‑шестнадцатилетних подростков и кончая взрослыми, даже пожилыми людьми. Кто‑то кончает с собой вполне сознательно, не видя перспектив, кто‑то в пьяном угаре, молодежь – очень часто желая насолить ближним, то есть не вполне веря в собственный уход из жизни. «Просто хотела попугать родителей», – пояснила мне свое поведение одна экзальтированная девица, наглотавшаяся в ванной комнате таблеток и тут же сообщившая об этом факте близким. Среди причин также часто встречается несчастная любовь, измена, невнимание со стороны объекта страсти. В данных проявлениях причина, так сказать, лежит на поверхности.
Но есть еще одна категория граждан, чье поведение не поддается объяснению, во всяком случае, на первый взгляд. Это зачастую благополучные, самодостаточные люди, не испытывающие как материальных, так и социальных проблем. Чаще всего самоубийство таких людей вызывает среди их знакомых огромное удивление или, по крайней мере, недоумение…»

На этом статья обрывалась. Дальше шли рукописные заметки, большая часть которых носила весьма отрывочный, понятный только одному автору, смысл.
Вот, например:
…вчера общался с Маковниковым… Резюме прозвучало весьма странно. Случай Г. нетипичен… Что значит нетипичен, если сам Маковников двумя неделями раньше утверждал обратное? 
…побывал у вдовы Б. Ничего вразумительного. Плачет… 
…случай Аганесяна скорее напоминает преступление (убийство). 
…Николай А‑ов наверняка неврастеник, к тому же дома… Отец лупил его смертным боем. 
…Случай Козловой очень просто объясняется. Не получила роли, которую столь долго добивалась? Или любовник бросил? 
Подобных записей на пожелтевших листках хватало. Вначале Павел внимательно их просматривал, но это ему довольно быстро надоело. И он, не читая остальных заметок, перешел к следующим материалам. Таковых оказалось три. Отпечатанные на машинке, они представляли собой нечто вроде кратких биографий.

КАЗАНЦЕВ 
Иван Николаевич 

Родился в 1920 году в Оренбургской области в крестьянской семье. Окончил восьмилетку. Трудовую деятельность начал в колхозе трактористом. Призван в армию в 1939 году. Служил в танковых войсках. Участник Финской кампании. (Медаль «За боевое отличие».) Член КПСС с 1940 года. С 1941 года в действующей армии. В 1942 году закончил танковое училище (ускоренный выпуск). Назначен командиром взвода в третью танковую армию генерала Рыбалко. Войну окончил начальником штаба полка. Правительственные награды: Орден Боевого Красного Знамени, орден Богдана Хмельницкого, другие награды… В пятидесятые‑шестидесятые годы занимал различные командные должности в танковых частях. Демобилизован в 1975 году в звании генерал‑майора. Проживал в Москве. Жена Казанцева Мария Васильевна. Дети: сын, дочь. Покончил жизнь самоубийством в марте 1982 года. Способ: застрелился из наградного «парабеллума».

МАЛЕЦКАЯ (МАЛЬКО) 
Рогнеда (Евдокия) Леонардовна (Леонидовна) 

Родилась в 1929 году в Полтаве, в семье совслужащих. В годы войны в оккупации. Окончила десятилетку. Училась в Государственном институте кинематографии (отчислена с третьего курса), в Государственном институте театрального искусства (отчислена со второго курса). Работала в различных провинциальных и столичных театрах, в том числе в Театре Советской Армии в Москве. Снималась в кино в эпизодических ролях (наиболее известна роль Таси в фильме «Сибирское счастье»). В 1963 году была осуждена по ст. 154 УК РСФСР. Получила пять лет общего режима. Освободилась в 1967 году по амнистии. Неоднократно выходила замуж (пять или шесть раз). Детей не имела. Покончила жизнь самоубийством в марте 1982 года. Способ: отравление газом.

СТЕКОЛЬЩИКОВ 
Илья Ильич 

Родился в 1949 году в Москве, в семье крупного партийного работника. Закончил МГИМО по специальности журналист‑международник. Член КПСС. Работал в Португалии, Бразилии, Анголе, в последнее время в редакции Всесоюзного радио (вещание на иностранных языках). Автор двух художественно‑публицистических книг: «Глаз анаконды», «Алмаз Рикардо Гомеша». Разведен. Дети: дочь. Покончил жизнь самоубийством в мае 1982 года. Способ: застрелился из охотничьего ружья «зауэр».

Павел отложил бумаги, задумался. Ну, а вывод? Трое самоубийц… Что у них общего? Единственное – все из верхних слоев общества. Хотя престарелая актриса как будто выбивается из этой категории. Нет четкого мотива? Но ведь эти краткие биографии вовсе не сообщают подробностей. Только способ и оружие. Возможно, имеются еще какие‑нибудь заметки?
Павел вновь взял сколотые листки. Ага, вот! Последняя исписанная от руки страница завершала подборку. Корявый, хотя и более‑менее разборчивый почерк все того Поручика Голицына:
Казанцев – жена, домработница… Обе – двумя выстрелами – в грудь и голову. Потом в себя (правый висок). Тела найдены через три дня. 
Рогнеда – собаки. 
Журналист – всех. (Рядом с этой фразой нарисована могила, увенчанная покосившимся крестом.)
Никто не оставил записки!!! Почему??? 
Хотя какие уж тут записки!!! 
Рассуждая по здравому разумению… 
На этой фразе записи обрывались. Что хотел сказать Поручик Голицын «по здравому разумению», да и имелось ли вообще это самое разумение, оставалось неясным.
В комнату заглянула мать:
– Тебе звонят… Эта… твоя… – В голосе матери звучало скрытое недовольство, она протянула Павлу трубку.
Конечно же, Лилька.
– Давай куда‑нибудь сходим, – даже не здороваясь, с ходу предложила она.
– В такую погоду?! Снег этот…
– Да не размокнем. Пошли хоть в бар. Потанцуем…
– Может, завтра? Я сегодня досыта нагулялся.
– А я – нет. Как хочешь, дорогой. – В игривом голосе подружки просквозила скрытая угроза. – А мне сегодня охота немного оттянуться.
– Ну, хорошо, – сдался Павел. – Только недалеко.
– И ненадолго? – Тон снова звучал весело‑угрожающе. Вот ведь сучка! Явно напрашивается на скандал.
– Как получится, – осторожно отозвался он.
– Жду у входа в метро.
Лилька была классная девка. Что называется, отвязная. Павел встречался с ней уже полгода и сам не мог разобраться в своих чувствах к ней. Возможно, о любви говорить было не совсем верно, но привязанность к Лильке он, несомненно, испытывал. Стройная, миниатюрная брюнеточка с синими глазами, она была весьма эффектна и постоянно это ощущала. Мужики так и липли к ней, если и не напрямую, то уж взглядами обшаривали безо всякого стеснения. И Лильке весьма нравилось ощущать и использовать на практике собственную сексапильность. Павел предполагал, что он, возможно, не единственный, кому эта разбитная девица дарила свою благосклонность, а его мать в этом и вовсе не сомневалась. Однажды в воскресенье она вернулась с дачи не вовремя и застала сына развлекающимся в постели с незнакомой красоткой. Лилька ей не понравилась с первого раза. Девчонка даже не особенно стеснялась, словно была в их доме своею. И хотя мать – воспитанная женщина – повела себя сдержанно, однако чуть позже она охарактеризовала знакомую сына хлестким словом «шлюшка». Впрочем, она не видела в его увлечении ничего особенно страшного. Парень уже взрослый, работает… В любом случае ему нужна женщина, а о женитьбе, слава богу, пока речи не идет. Лилька, похоже, тоже увлеклась Павлом. Во всяком случае, она проводила с ним большую часть своего свободного времени. Девчонка любила веселиться. Ночной клуб, дискотека, бар были теми местами, где она чувствовала себя как рыба в воде, как золотая рыбка в переполненном аквариуме. Пила Лилька немного, но вот плясала буквально до упаду. Павел поражался: откуда столько энергии в столь тщедушном тельце?
Почти каждый вечер они проводили в каком‑нибудь злачном заведении. Была у девушки еще одна особенность, поначалу удивлявшая Павла. В отличие от его многочисленных знакомых женского пола Лилька никогда не позволяла платить за нее. С первого дня их общения она поставила условие: все расходы на увеселения пополам. Работала Лилька в шикарном бутике в Столешниковом переулке и в средствах особо не нуждалась.
Итак, Павел отправился вкусить чуток ночной жизни, а о только что прочитанных бумагах из замусоленной папки вовсе позабыл. Вернулся он домой поздно и тут же лег спать. И только на другой день, увидев в кабинете Поручика Голицына, вспомнил их. А тот, видимо, только и думал о том, как бы поскорее обменяться мнениями со своим молодым коллегой о старых записках.
– Прочитал? – не успев поздороваться, спросил он.
– Что?.. Бумаги из папки?.. Прочитал, конечно.
– И каково твое мнение?
– То есть?
– Вывод?
– Ну… это… А какой я, собственно, должен сделать вывод?
Поручик Голицын сердито засопел, потом закурил свою вонючую сигарету и взглянул на Павла.
– Я тебе зачем папку дал? Чтобы ты прочел и сообщил свое мнение!
– Простите, Юрий Николаевич, мне не совсем понятно, чего вы от меня ждете. Три человека свели счеты с жизнью…
– Ну, свели, свели… Но как свели! Ведь каждый из них, отправляясь на тот свет, прихватил с собой еще кое‑кого. Или ты не понял?
– Как‑то невнятно написано. Если только в конце… Может, я и вправду не понял.
– Этот военный, отставной генерал, перед тем как застрелиться, прикончил жену и домработницу. Артистка завела на кухню своих любимых собачонок, зарезала их, а уж потом сунула башку в духовку. Журналист же пристрелил двух своих родственников – племянника и племянницу, гостивших на его даче, соседа по даче, с которым был не разлей вода, и в придачу совершенно незнакомого ему старичка, на свою голову сунувшегося посмотреть, кто стреляет. А уж потом зарядом картечи разнес свою бедовую голову.
– Там про это ничего нет, – твердо произнес Павел.
– Нет!.. Конечно, нет! Я все в голове держал. Особенно Рогнеда‑Дуська расстаралась. Две у нее болонки были, в коих она души не чаяла. Так она сначала их сечкой для засолки капусты порубила… Можешь себе представить. Вся кухня кровищей залита.
– Ужас, конечно… Ну и что?..
– А то, что все три случая связаны между собой.
– Чем, интересно? Поступки людей, находящихся в состоянии аффекта, не поддаются логике. Вот это самоубийство, – Павел ткнул пальцем в лежащий перед ним свежий номер со своей заметкой, – оно из того же разряда. Зачем этот дядька прикончил свою жену, а потом перерезал себе горло?
– Так я тебе об этом же и толкую! – всплеснул руками Поручик Голицын. – Все эти случаи отнюдь не спонтанны, они заранее подготовлены и срежиссированы.
– Кем срежиссированы?
– Кому это нужно.
– Опять за рыбу деньги… Кому нужно‑то?! Отставной вояка, престарелая актерка и журналюга, скорее всего неудачник, поскольку вместо Парижа и Лондона был сослан на «Иновещание». Возможно, в моем случае еще можно проследить некую заинтересованную сторону. Несчастный был бизнесменом, а у подобной публики всегда найдутся враги. А эти‑то кому мешали?
Поручик Голицын в ярости сорвался со стула и подскочил к Павлу. Тому даже показалось, что его собираются бить.
– Ничего ты не понимаешь! – воскликнул он.
– Так объясните… И успокойтесь, пожалуйста.
Старый газетный волк вновь опустился на свое место, не стесняясь, достал из стола бутылку и стакан, а также плавленый сырок. Видимо, данная закуска будила в нем некие ностальгические воспоминания, поскольку из левого глаза Поручика Голицына скатилась одинокая слеза и он горько, со сдержанным стоном, вздохнул. Однако, выпив сто грамм и закусив доперестроечным продуктом, ушлый репортер мгновенно повеселел. Ярость его улетучилась, уступив место благодушию.
– Ты, братец, сер… – заявил он снисходительно.
Павел посмотрел на Поручика Голицына с жалостью, смешанной с пренебрежением, но промолчал.
– В жизни каждого человека есть такие моменты, – продолжал вещать Поручик, – которые он хотел бы забыть. И порой забывал. А вот другие помнили… Прекрасно, знаешь ли, помнили. Я в те времена был довольно шустрым малым. Водку не пил вообще. И вот решил я написать про этих самых… Впрочем, я это тебе уже рассказывал. Так вот. Решил я провести собственное, так сказать, расследование. Фактуры много насобирал, а как ее объединить, не знал. Ну и начал копать. Возьмем хоть этого отставника. Ведь многим насолил. В сорок седьмом году настрочил донос на одного сослуживца. В ту пору этот Казанцев пребывал в Группе советских войск в Германии. Так вот, этот несчастный полковник, которого он утопил, мешал его продвижению по службе. Заслонял, так сказать, светлый путь. Этот урод накатал телегу: мол, такой‑то встречается с немкой, ходит с ней в гаштеты, переодеваясь в штатское, ездит в Западную зону… Как говорится, «факты, изложенные в письме, частично подтвердились». Полковника, понятное дело, за ж… и в Союз. А уж там разжаловали. Он не выдержал позора, приставил ствол к виску, ну и… Я не утверждаю, что родственники или друзья того бедолаги решили отомстить. Но этот факт просто иллюстрирует сущность нашего героя.
А эта актрисулька и того хлеще. Если помнишь, ее укатали в лагеря по 154‑й статье. Часть вторая, между прочим, – «Спекуляция в особо крупных размерах». Она входила в группу крупных московских валютчиков. Была, правда, на подхвате, но всех знала. И после ареста немедленно их заложила. За это ей дали всего пятерку… Да и статья у нее была другая, те шли по расстрельной – экономическая диверсия против государства. В лагере она стучала на своих товарок, не раз бывала бита, но выжила. Вернулась из заключения – ни кола ни двора. Жить где‑то надо. В театральных кругах ее позабыли, а кто и помнил, дел с ней иметь не желал. В общем, она втерлась в доверие к одной весьма заслуженной и почтенной даме, тоже из актрис. По обыкновению, изобразила страдалицу: мол, села по облыжному доносу, ни в чем не виновата, людская злоба и зависть пределов не знают. Словом, прикинулась жертвой чуть ли не политических репрессий. Заслуженная дама ее сдуру прописала на свою площадь, благо жила одиноко, и ей, как она выражалась, «нужна компаньонка». А дальше как в сказке: «Была у зайчика избушка лубяная, стала ледяная». «Компаньонка» скоренько сжила со света свою благодетельницу и завладела не только ее квартирой, но и имуществом, включавшим кое‑какие драгоценности, а также сбережениями… Так‑то вот, друг мой Пашеко. – Поручик Голицын вновь горько вздохнул, налил себе полстакана. – Царство небесное той несчастной! Голодом ведь сучка Рогнеда ее уморила, истинную правду говорю. Из квартиры не выпускала, а кормить не кормила. Думаешь, не бывает ныне такого? Еще как бывает!
– А журналист этот… международник, в каких грехах уличен? – со скрытой иронией поинтересовался Павел.
– Какой международник?.. Ах да, Стекольщиков. Честно говоря, с ним я толком не разобрался. Он все с бабами путался. С женой по этой причине разошелся… Видать, поэтому его из загранки турнули. Моральный разложенец. С другой стороны, данная публика в те времена обязательно работала на какую‑нибудь контору. КГБ там или ГРУ. Может, проштрафился… Словом, о нем ничего толком я не узнал.
– Ну, хорошо. Допустим, каждый из троицы был законченным мерзавцем. И что из этого следует?
– А то, – веско ответствовал Поручик Голицын, – что не самоубийства это были, а убийства.
– И актрису тоже замочили? – насмешливо спросил Павел. – Вместе с собачками. Животные‑то кому помешали?
– Нет, ты не понял. Убивали они себя и окружающих самостоятельно, но не по своей воле…
– А по чьей?
– Не знаю. Уверен лишь в одном. Их заставили это сделать. Каким образом, не могу сказать.
– Но какие у вас основания так считать?
– Да не с чего им было сводить счеты с жизнью.
– Это не довод. Мало ли какие могут быть причины. Депрессия, например… Угрызения совести, неизлечимая болезнь, одиночество… Но, даже если допустить, что в ваших выкладках имеется доля правды, каким образом их заставили совершить самоубийство?
– Вот! Вот!!! – вскричал Поручик Голицын. – Мы и добрались до главного! До сути! Не столь важно, кто жертва. Необходимо понять, каков механизм ее действий.
– Ну и?..
Поручик Голицын выразительно пожал плечами и скорчил гримасу, отчего один его ус задрался вверх, а второй опустился вниз наподобие стрелки компаса.
– В таком случае о чем мы вообще говорим? – почему‑то вышел из себя Павел. – Вы мне просто голову морочите!
– Ты послушай, Пашеко, дальше. Это еще не все. Я сам, конечно, до этой гипотезы додуматься бы не смог. Помогла, знаешь ли, одна встреча в том же восемьдесят третьем году. В декабре, аккурат перед Новым годом, мне в редакции дали путевку в дом отдыха, тут, под Москвой. Дом отдыха был ведомственный, принадлежал Министерству обороны. Каким уж образом у нас в редакции оказалась путевка, я не ведаю. Время как раз такое неудачное, перед праздником. Да и погода, помнится, не очень располагала. Один день – мороз, другой – оттепель. Других желающих не нашлось, ну я и поехал. Один поехал. Людка, помню, была недовольна… Ну да черт с ней.
Дом отдыха оказался очень небольшим. Такая, знаешь, старинная барская усадьба, при советской власти превращенная в оздоровительное учреждение. Однако был весьма уютным, и кухня хорошая. Отдыхающих мало, сплошь мужики, и все, как один, пенсионеры. Из развлечений – бильярд. Словом – скукота.
На лыжах я ходить не любитель, оставалось либо дрыхнуть с утра до вечера, либо водку пить. Отдыхающие, за небольшим исключением, предпочитали второе. В столовой меня посадили к невзрачному такому мужичку, по виду типичному бухгалтеру: личико словно репка, очочки круглые, правда, в золотой оправе. В лицо не смотрит, только в тарелку. Назову его Петром Петровичем, хотя на самом деле у него было другое имя. И никакой он оказался не бухгалтер, а отставной генерал. На второй день, так же глядя в тарелку, предложил вместе с ним сходить на станцию. Как потом оказалось, за бутылкой. Отчего не сходить? И вот подобные променады стали мы с ним совершать два раза на день, после завтрака и после ужина. Пил я в те поры мало, но в компании очень даже неплохо получалось. Нужно сказать, что генерал с бухгалтерским обличьем оказался довольно занятным собеседником. В трезвом виде слова из него клещами не вытянешь, а выпьет – начинает разные занятные историйки рассказывать. И про войну, и про жизнь в гарнизонах, и про офицерских жен… Словом, «Декамерон» Боккаччо. Я, соответственно, тоже всякие интересности излагаю. Однажды рассказал ему про свои изыскания. Вспомнил про генерала Казанцева… Он, оказывается, его знавал. Нужно отметить, в тот момент, когда речь зашла о данном самоубийце, мой друг Петр Петрович был изрядно на взводе. И выдал: «Ванька‑то Казанцев – никакой не самоубивец. Такие не стреляются. Его, натурально, укокошили». Я, естественно, усомнился. Кому, мол, он мешал? «Вы, – говорит, – ни хера не знаете… Ванька на деньгах сидел». Оказалось, Казанцев руководил снабжением Группы войск. «За это и ухайдокали, что делиться не желал». – «Да как же можно, – спрашиваю, – ведь следствием доказано… Из собственного, наградного «парабеллума»… Пульки, гильзы… Все сходится». – «Естественно, – отвечает, – собственноручно. Для этого есть специальные люди. Они, – говорит, – обладают такими возможностями. Пожелают – и человек приходит в состояние чрезвычайного возбуждения. Ему хочется убивать. Хоть кого… В том числе и себя. Вот Ванька сначала своих близких прикончил, а уж потом себя. Состояние это длится очень недолго, однако этого времени хватает, чтобы натворить дел». Тут я давай расспрашивать: что же это за люди такие, где они водятся и кто отдает приказы. Мой Петр Петрович только смеется. «Или, – говорит, – ты думаешь – я совсем дурак. И так лишнего тебе натрепал. Советую, – говорит, – не лезть в это дело, не распутывать… А то прихлопнут как муху». Больше мы с ним на эту тему не толковали. Я пытался его еще расспрашивать – словно воды в рот набрал. Только усмехается. Много позже до меня дошло: не случайно меня в дом отдыха отправили, не случайным оказался и мой сосед‑собутыльник. Узнали где‑то, что я пытаюсь разобраться в этой истории, ну и намекнули…
Павел сидел, заинтригованный. С одной стороны, рассказ подвыпившего Поручика Голицына выглядел весьма фантастично, но с другой… С другой – было в нем нечто.

– Я же не утверждаю, что все случаи суицида на самом деле являются убийствами, – сказал Поручик Голицын. – Наверняка большинство из них имеет вполне реальное объяснение. Но вот те, при которых, кроме непосредственного самоубийцы, имеются еще жертвы, всегда вызывают во мне сомнение. Возьми хоть этот твой вчерашний случай… Зачем этот придурок отправил на тот свет еще и жену? Какие у него имелись причины? Вот то‑то и оно!
– То есть вы хотите сказать: существуют некие структуры, способные устранить конкретное лицо безо всяких там выстрелов и взрывов?
– Где‑то так, – невозмутимо отозвался Поручик Голицын.
– Кто же они такие? Гипнотизеры, экстрасенсы?..
– А бог их знает. Это раньше мне было интересно, а теперь не особенно. Спокойная жизнь, знаешь ли, дороже.
– Если бы раскопать, можно сделать колоссальный материал… сенсационный…
– Ну, так копай. Кто тебе мешает? Затравку я дал.
– Но с чего начать?!
– На твоем месте я бы разобрался со вчерашним случаем. Кто таков этот парень? Чем занимался? Были ли у него враги? И так дальше… Потом! Постарайся выяснить, не случалось ли в последнее время чего‑нибудь подобного. Ищи аналогии. И вот еще что. Существует, я слышал, некое общество. Типа «Анонимных алкоголиков». Человек пребывает в депрессии, хоть сейчас в петлю. Идет туда. Там снимают абстинентный синдром, то есть… э‑э… стресс.
– А… Знаю. Экстренная психологическая помощь. Позвоните по телефону…
– Нет. Не то. По телефону тебя будут успокаивать, сочувствовать… Разную лабуду бормотать. Жизнь, мол, прекрасна, солнышко светит, птички поют, так отчего же вы, товарищ, собрались добровольно уходить из этого лучшего из миров? На вас, мол, плохая погода действует. Как там у Козьмы Пруткова: «Вянет лист, уходит лето, иней серебрится. Юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться…» А в этом обществе серьезные люди сидят. Психологи, психиатры… Одно слово, специалисты. Там и гипноз применяют, и электричество. Можно к ним обратиться за информацией. Само собой, скрыв, что ведешь расследование. Если, конечно, тебе это интересно. В чем основное преимущество профессионала перед дилетантом вроде тебя? В умении добыть качественную информацию. Пока не научишься – грош тебе цена. Можно, конечно, всю жизнь строгать информашки вроде: «На Каланчевской площади под колесами «шестисотого» «Мерседеса» погиб зазевавшийся бомж». И такое газете пригодится. Но уважать не будут. Всю жизнь на подхвате. – Очередной вздох и бульканье прозрачной жидкости. – Так что, мой друг Пашеко, дерзай, пока молод.

ГЛАВА 3

На улице, как и вчера, было слякотно. С сереньких небес моросило нечто неопределенное. И душа пребывала примерно в таком же состоянии.
«Почему так? – размышлял Павел. – Вначале охватывает подъем, и готов горы свернуть, а чем ближе к цели, тем больше неуверенности и опасений».
Под целью он подразумевал дом, где вчера произошли убийство и самоубийство. С чего, собственно, начать? Расспросить соседей? А захотят ли с ним разговаривать? Могут и послать подальше. Мало ли что журналист. Запал, внушенный Поручиком Голицыным, уже выветрился. Копаться в чужом грязном белье расхотелось. Однако коли уж пришел…
Он без особой охоты распахнул дверь подъезда.
– К кому? – настороженно спросила консьержка, выскочив из своей будки с окошечком и преграждая путь могучим телом.
– Я, собственно, из газеты, – неуверенно произнес Павел.
– Документы есть?
Он протянул редакционное удостоверение.
– По какому делу?
– О вчерашнем хочу написать…
– Чернуху, конечно, – холодно произнесла консьержка. – Типа: «Кровавая разборка в квартире 77». А, паренек? Чего башкой вертишь?
– Может, именно так и напишу! – разозлился Павел. – Работа у меня такая!
– А моя работа – не пускать разных… – консьержка задумалась, видно, подбирая подходящее определение, – молодцев, – наконец нашла она компромисс. Слово находилось в рамках приличий и одновременно имело уничижительный оттенок. Мол, знай, журналистик, свое место.
– Так вы меня не пропустите? – сменив тон на просительный, спросил Павел.
– К кому ты… вы идете?
– Соседей хочу расспросить.
– Каких еще соседей?! Нечего людей с ранья булгачить. Народ у нас живет солидный, не какая‑нибудь шваль… И чего они тебе должны рассказывать? – Консьержка, почуяв слабину в голосе Павла, видимо, сделала окончательный выбор. – Ходють тут разные… Может, ты корочки свои в переходе купил?
«Вот ведь сволочь какая!» – со злостью подумал Павел, поняв, что его переиграли. Он уже хотел понести противную тетку черными словами, но сообразил: именно этого от него и ждут, и вместо этого вкрадчиво спросил:
– Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?
– Слепой, что ли! – Консьержка ткнула пальцем в укрепленную над окошком табличку:
«Сегодня дежурит КОТОМКИНА Раиса Ивановна».
Павел достал блокнот и аккуратно записал туда данные.
– Вы зачем пишете? – чуть сбавив тон, спросила консьержка.
– Отсюда заверну в управу, – сообщил Павел, – и расскажу там, какие у них бдительные сотрудники.
– Я вовсе не служу в управе, – отозвалась Котомкина уже почти спокойно. – Я жильцами нанятая.
– Все равно сообщу, – твердо произнес Павел. – Пусть знают. Граница, так сказать, на замке. Враг не пройдет. А может, и в газете о вас напечатаем… Страна должна знать своих героев.
– Что тут за шум?! – услышал Павел за спиной строгий голос. Он обернулся. Перед ним стояли трое: милиционер с погонами старшего лейтенанта, мужчина в штатском и молодая непривлекательная женщина с остреньким лисьим лицом.
– Да вот, товарищ участковый, – отозвалась консьержка. – Говорит, из газеты. Про вчерашнее написать хочет…
– А удостоверение редакционное можно увидеть? – тут же потребовал участковый.
– Пресса, значит, – усмехнулся мужчина. – А мы – работники органов. Уголовный розыск, прокуратура и здешний участковый.
– Я хотел бы выяснить пару вопросов, – сообщил Павел, ожидая, что его сейчас прогонят.
– Пару вопросов… – рассеянно повторил мужчина. – Ну, что с вами делать… Раз так, поднимайтесь следом. А из какой вы газеты?
Павел назвал свое издание.
Женщина поморщилась:
– Знаю. Желтоватая у вас газетка. Давно трудитесь на журналистской ниве?
– Около года, – неопределенно ответил Павел.
– Криминальной хроникой занимаетесь. Первый раз вас вижу. Вот с коллегой вашим, как его… усатый такой и всегда нетрезвый…
– Скуратов, – подсказал мужчина. – Фамилия, как у бывшего генпрокурора.
– Точно, Скуратов. С тем я знакома. Дело, надо сказать, разумеет, согласно пословице. – Она хмыкнула. – А вы, значит, начинающий стрингер?
– Я не стрингер, я в штате, – почему‑то обиделся Павел.

Женщина засмеялась:
– Никоим образом не желала оскорбить, господин… – она взглянула в раскрытое удостоверение Павла, – Мерзлов. Однако и мы должны представиться. Я – следователь районной прокуратуры Вера Сергеевна Слепцова. Это «убойный отдел» – капитан Ершов, а это местный участковый Ерошкин Степан Матвеевич.
– Зачем он нам? – недовольно произнес участковый. – Только под ногами будет путаться.
– Ничего страшного, – спокойно сказала Слепцова. – У каждого свое назначение. Пускай посмотрит…
– А вы зачем туда идете? – поинтересовался Павел. – Разве вчера…
– Не успели все осмотреть самым тщательным образом, – отозвался Ершов. – Вчера спешили. Возможно, поэтому предсмертную записку не обнаружили или еще чего существенного.
Они остановились перед солидной стальной дверью, отделанной под старину.
– Образец средневековой замковой архитектуры, – насмешливо произнес Ершов. – И дела за такими дверьми должны твориться средневековые. – Он достал из кармана два ключа с затейливыми бородками, сорвал печати и открыл замки. – Проходите, товарищи.
Павел шагнул вслед за остальными. В просторном холле было полутемно, лишь мерцали во мраке огромные овальные зеркала. Щелкнул выключатель.
– Раздевайтесь, – скомандовал Ершов. – И обувь желательно снять. – На этот раз он обращался исключительно к Павлу. – Тут я где‑то видел несколько пар домашних тапочек. Хватит на всех.
Журналист поспешно стянул свою кожаную куртку, повесил на крючок кепку из того же материала. Только после этого он вступил в хоромы и осмотрелся. Судя по размерам, в одну квартиру объединили две или три отдельные жилплощади меньших размеров, соответственно перепланировав их. Обставлены покои с крикливой роскошью, в понимании Павла, присущей большинству нынешних скоробогачей. Имелся полный набор излюбленных аксессуаров новорусского быта: кожаные диваны и кресла, вычурные люстры и бра, картины в позолоченных рамах, бронзовые и фарфоровые статуэтки. В спальне возвышалась кровать в стиле рококо, наводившая на мысль о разнообразии и изощренности любовных утех. Однако сейчас здесь царил зловещий беспорядок. Простыни и одеяла были скомканы и покрыты пятнами засохшей крови, на полу валялись какие‑то бумаги, а также резиновые медицинские перчатки.
– Ага, – сказал участковый, – вот мы и в логове разврата. – Слова эти показались Павлу странными. Что он подразумевает под словами «логово разврата»? Самая обычная квартира, хотя просторная и богато обставленная.
– А кто таков, ну, который тут жил?.. Убийца то есть? Расскажите хотя бы вкратце.
Но ответа на свои вопросы Павел так и не получил. На него вообще перестали обращать внимание. Присутствующие вели себя непонятно. Они вроде бы бесцельно слонялись по комнатам, открывали дверцы шкафов и секретеров, выдвигали ящики комодов, доставали оттуда различные вещи: предметы туалета, белье, одежду, но даже не осматривали их, а откладывали в сторону или просто бросали на пол. Сыщик Ершов прошел на кухню, залез в холодильник, достал разнообразную еду, пару бутылок пива, по‑хозяйски уселся за стол и стал неторопливо выпивать и закусывать.
– Иди сюда, журналист, – позвал он Павла, – на, пей… – Он протянул бутылку «Туборга». – Не стесняйся, лопай. – На черствый кусок ржаного хлеба был положен толстый ломоть ветчины. – Горчичка вот…
– А разве можно?! – изумился Павел.
– Почему нет?! Не пропадать же добру.
– Вы же сказали, по делу пришли?
– Сейчас перекусим и займемся. – Он непонятно усмехнулся.
В кухню вошли остальные. Только теперь Павел как следует рассмотрел своих спутников. Участковому было не больше тридцати. Простонародное насупленное лицо, пшеничные волосы, синие глаза. Если бы не выражение туповатой строгости, он выглядел бы свойским парнем. Ершов был постарше. Лет сорока, плотный, коренастый, взгляд с прищуром, на лице блуждает неопределенная улыбка, вроде добродушная, однако вмиг готовая обратиться в зловещую. Следователь прокуратуры Вера Сергеевна казалась самой молодой в этой компании. Она выглядела вполне на уровне, хотя в первое мгновение показалась ему не особенно привлекательной, скорее бесцветной: кареглазая шатенка чуть выше среднего роста, маленькое ухоженное личико с умело наложенным макияжем. Единственным недостатком, на взгляд Павла, являлась чрезмерная худоба. На Вере Сергеевне был строгий черный костюм; белая блузка с кружевным воротничком только подчеркивала деловой стиль ее одежды.
– Закусываешь, Ершов, – деловито констатировала она, потом взглянула на часы. – Самое время. Я, пожалуй, тоже… А из напитков еще что‑нибудь имеется?
– Водка есть, коньяк, текила, абсент еще какой‑то.
– Абсента можно глотнуть. Под такую закуску не грех. – Она стала намазывать хлеб маслом, а потом положила сверху толстый шмат паюсной икры. – Давай, Степа, за упокой убиенных душ… А ты, Ершов?
– Наливай.
– Господин стрингер? – Взгляд остреньких карих глазок уперся в Павла, и вновь ему почудилось в облике женщины что‑то неприятное, лисье. И вела себя она весьма странно. Словно перед ним вовсе не следователь прокуратуры. Да и остальные, по понятиям Павла, мало походили на работников правоохранительных органов… – Пить будешь, журналист? – спросила Вера Сергеевна. – Надо бы. Чтобы те в могилках спокойно лежали. А то, не ровен час, вылезут. – Она хохотнула, словно пролаяла.
– Да будет он, будет… Куда денется, – ответил за Павла Ершов.
– Пусть только попробует не выпить, – зловещим тоном прошипел участковый.
– Вечно ты, Степа, людей пугаешь, – с ехидной укоризной произнесла Вера Сергеевна.
– Должность у него такая, матушка, – прокомментировал реплику участкового Ершов. – Всегда на страже.
– Я бы текилы выпил, – неуверенно произнес Павел.
– Хрен с тобой, трескай текилу, – пренебрежительно отозвался Ершов, пододвинув к Павлу квадратную бутылку. – А мы абсента попробуем.
Следователь уверенно, словно бывала здесь не раз, достала из кухонного шкафа четыре больших хрустальных стопки, граммов по сто каждая. Наполнила их.
– Ну, как говорится: земля пухом.
Все, включая Павла, выпили. Ему показалось, что хлебнул одеколону. Гортань обожгло, в горле встал терпкий горьковатый комок. Он закашлялся.
– Не в ту дырку пошло, – весело сообщил участковый. – А ничего этот абсент, крепкий…
– Ты, браток, закусывай, – ласково сказал Ершов.
Павел последовал совету, намазал горчицей ветчину и стал жевать бутерброд. На присутствующих он старался не смотреть. Те тоже ели, причем неопрятно и торопливо, словно опасаясь, что их сейчас попросят вон. Особенно громко сопел и чавкал участковый.
– Еще по одной? – предложила дама.
– Я больше не буду, – твердо произнес Павел. – Еще в редакцию надо.
– Как знаете, – равнодушно произнесла Слепцова. – А мы, пожалуй, продолжим.
Еще раньше, когда Павел только вошел на кухню, он почувствовал тяжелый сильный аромат непонятного происхождения. Хотя он казался смутно знакомым, словно пахло какими‑то пряностями, но не конкретно корицей или гвоздикой, а некой смесью экзотических трав, в большинстве ему неведомых. Единственным узнаваемым ингредиентом в этой смеси ароматов оказался терпкий дух чабреца. Скорее всего во время вчерашней суеты рассыпали несколько банок с приправами. Теперь, как решил Павел, именно от этого запаха у него внезапно и сильно разболелась голова. Алкоголь только усилил боль. К тому же происходящее все меньше нравилось ему. Непонятно было, почему служители Фемиды столь бесцеремонно и нагло ведут себя в чужой квартире. Без всякого зазрения совести залезли в холодильник… пьют чужую водку… Ну ладно бы только хам‑участковый… А этот Ершов?.. И уж вообще странно, что следователь прокуратуры, молодая интересная женщина, словно руководит их действиями. Первая предложила налить… А их взаимоотношения между собой… Словно сто лет знакомые друзья‑приятели. И главное, почему они нисколько не стесняются постороннего человека? Ведь знают, что журналист. Считают за своего? С какой стати, если первый раз видят. Непонятно. Наверное, настало время покинуть эту компанию к чертовой матери!
Павел поднялся.
– Молодой человек как будто собрался уходить? – проворковала Вера Сергеевна. – Не спешите, юноша, сейчас начнется самое интересное.
Что она такое имеет в виду? Возможно, предстоит некий следственный эксперимент? Потерпеть разве еще немного?
– Скажите, подобные преступления… или, лучше сказать, случаи достаточно часто встречаются? – спросил Павел, чтобы хоть что‑то сказать.
– Вы о чем? – настороженно спросил Ершов.
– О самоубийцах. Вот, допустим, человек решает свести счеты с жизнью, а заодно прихватывает с собой еще пару‑тройку человек.
– Неплохо он выразился, – одобрила Вера Сергеевна. – «Прихватывает пару‑тройку».
– Случается, – неопределенно сказал Ершов. – Бывает, что и прихватывают. А, Степа? В твоем околотке имеют место подобные явления?
– Время от времени, – продолжая чавкать, сообщил участковый.
– Приведете какой‑нибудь пример? Ну, там… кровавого преступления.
– Кровавого, значит?.. Можно. Вот, слушай. На моем участке проживал сантехник один. Потехин, по фамилии. Нормальный такой парень, работник квалифицированный, правда, пьющий. Но безотказный. Бывало, среди ночи к нему стучится жилец. Выручай, Потехин, труба фонтаном свищет! Ни слова против не скажет мой Потехин, берет газовый ключ и устраняет протечку. А то еще фекальный стояк прорвет. В подвале дерьма по колено. И тут Потехин выручит. Никому в дерьмо лезть неохота, а он… Беспрекословно ныряет в пучину… Словом, истинный пролетарий. Молчалив, работящ, нетребователен. Знай шурует газовым ключом. И в пьяном виде скромен. Песни только любил петь. Особенно из репертуара группы «Роллинг стоунз». Любил он «Роллингов», непонятно почему. Выйдет, бывало, под вечер с гармошкой и знай наяривает «Satisfaсtion» или там «Mother Little Helper». Ее он особо любил. Поет про «маминого помощника» и плачет. Жалко, значит, ему мамочку. Конечно, народу не больно нравится, что под окнами на гармони пиликают да песни непонятные орут. Однако замечаний не делали, помня о потехинской безотказности. Никто слова не говорил, кроме одного человека, супруги Потехина, Бьянки. Звали ее, конечно, по‑другому, но Потехин кроме как Бьянка ее не величал. Не успеет водопроводчик за гармонь взяться, жена начинает его пилить. Мол, от людей стыдно и все такое прочее. И вот эту самую Бьянку Потехин по пьянке и ухайдокал. Приходит раз домой «под балдой» в неурочное время. А Бьянка его с хахалем на брачном ложе кувыркается. Понятно, кровь в Потехине взыграла, даром что безответен. Хвать в руку все тот же газовый ключ и давай «месить» и Бьянку, и хахаля, а заодно и тещу приложил… Такая вот драма произошла в нашем микрорайоне.
– Весьма поучительная история, – заметила Слепцова, плотоядно облизываясь. – А может, и нам последовать примеру этой Бьянки? – И она стала расстегивать пуговички блузки.
Узрев подобные действия, Павел вытаращил глаза. Остальные как будто не обращали внимания на поведение Веры Сергеевны. Участковый продолжал тупо жевать, а Ершов уставился в окно, за которым виднелся сумрачный колодец двора.
Дама наконец справилась с блузкой и разоблачилась по пояс. Теперь, кроме юбки, на ней остался лишь крошечный лифчик.
– Так, встали! – скомандовала она. – И шагайте за мной. Вы, молодой человек, тоже, – обратилась она к Павлу.
Павел не знал, что и думать. Он уныло поплелся следом за остальными. Участковый на ходу вытирал губы, Ершов, как обычно, улыбался непонятно чему. В спальне Вера Сергеевна разоблачилась полностью. Она оказалась смугла, худа и безгруда.
«Что они собираются делать? – с тоской думал Павел. – Неужели хотят заняться сексом?! Она одна, их двое…» Мысли путались, заскакивали одна за другую. Смятение, стыд, гадливость овладели им. Он старался не смотреть на Веру Сергеевну, но не мог отвести глаз. А та, смотрясь в зеркало, стала выплясывать некий непристойный танец. Она сладострастно покачивала плоскими мальчишескими бедрами, оглаживала едва выступающие груди, медленно проводила ладонями между ног. Павел обратил внимание: прямо по позвоночнику проходила узенькая, довольно густая полоска темных волос, заканчивающаяся подобием крошечного хвостика.
Вдруг накатило возбуждение. Темная волна затопила разум, растворила в себе здравомыслие… Ему уже не хотелось уходить, напротив, он опасался только одного: как бы не выпроводили вон.
Женщина между тем перестала вертеться перед зеркалом. Она повернулась к Павлу, зазывно улыбнулась и махнула рукой в сторону залитой кровью кровати, несомненно, приглашая заняться любовью.
Павел оглянулся на ее спутников. Оба мужчины делали ему знаки, означающие одно и то же. Участковый движением рук и бедер довольно энергично изображал совокупление. Ершов просто показывал пальцем: давай, мол, действуй. При этом он мерзко улыбался. Странная представительница органов надзора между тем улеглась на ложе, отбросив в сторону заляпанные одеяла и простыни. Она согнула ноги в коленях и широко развела их в стороны, недвусмысленно приглашая приступать.
Павел вновь оглянулся. Ему вдруг привиделось: вместо человеческих лиц он видит жуткие оскалы монстров. Новые знакомые и на людей‑то не походили. Физиономия участкового – вылитая кабанья харя с огромными кривыми клыками, торчащими из слюнявой пасти. А Ершов выглядел в точности как рыба, давшая ему фамилию: выпученные стеклянные глаза, губастый рот, усеянная шипами чешуйчатая рожа. Оба монстра гримасничали, подпрыгивали на месте и на мгновение зависали в затхлом, пропитанном миазмами воздухе спальни.
Теперь Павел смотрел только на женщину, если существо, лежавшее на кровати, действительно являлось женщиной. Тело оборотня пока что было человеческим, но голова скорее походила на собачью или лисью, вернее, она сочетала в себе черты обеих особей. Дивные, влажные глаза, казалось, источали похоть, длинный розовый язык свешивался набок. Существо учащенно дышало…
От нее так чудесно пахло. Дурманящий, сводящий с ума запах толкнул нашего героя вперед. Теперь он думал только об одном: как бы поскорее овладеть этим невероятным телом.
Дальше все напоминало дикий ночной кошмар. Сознание то включалось, то выключалось, фиксируя самые невероятные сцены. Чудилось: он барахтается в жирной, теплой, вонючей грязи, а рядом копошатся, хрюкают, мычат какие‑то неведомые омерзительные существа. Все вокруг совокуплялось самым причудливым образом.
Потом вдруг все внезапно закончилось. Дьявольская троица куда‑то исчезла. Теперь он лежал на кровати вроде бы один. В спальне стоял сумрак, словно уже наступил вечер. Напротив призрачно мерцало зеркало, перед которым давеча кривлялась Вера Сергеевна. В квартире царила полнейшая тишина. Ни малейшего звука не проникало в спальню. «Словно в могиле» – пришло на ум. Ощущение, на сей раз завладевшее им, казалось вполне закономерным. Он не испытывал ни ужаса, ни даже особого страха, а пребывал в полнейшей прострации. Чувство было такое, словно из него полностью высосали кровь. Вдруг он ощутил: рядом вновь кто‑то есть. Повернул голову. Подле него лежала неизвестная женщина. Глаза незнакомки были закрыты, лицо – бледное пятно, блестело, словно залито слезами. Он повернулся на бок, опер голову на ладонь и, насколько позволял сумрак, попробовал различить, кто же перед ним.
Во всяком случае, это не Вера Сергеевна. Незнакомка тоже оказалась обнажена. Лет сорока, не худая и не толстая… Павел робко дотронулся до тела кончиками пальцев. Оно было холодно как лед.
Кто же это?!
Женщина чуть заметно пошевелилась. Павла прошиб озноб. Она переместилась, причем голова ее осталась неподвижно лежать на подушке, а тело слегка повернулось в его сторону. Только тут Павел заметил, что горло незнакомки разрезано от уха до уха.
Она открыла глаза. Они оказались абсолютно пусты и незрячи.
Теперь он понял – кто перед ним. Это была хозяйка квартиры, вчера убитая собственным мужем.
Дыхание словно замерзло, гортань сжало, сердце рухнуло вниз.
Она медленно подняла правую руку, словно пытаясь обнять его.
Все поплыло у нашего героя перед глазами, он ощутил, что проваливается в преисподнюю.

Проснулся Павел оттого, что замерз. Холодный сырой воздух врывался в спальню через приотворенную раму. Вначале огляделся по сторонам. В спальне ни души. Он вскочил и только тут заметил, что полностью одет. Значит?!. Значит, ничего не было!!! Зачем‑то выглянул в окно. Короткий ноябрьский денек уже перешел в вечер. На улице почти темно. Ничего себе, повеселился! Но как же объяснить все произошедшее? Павел бросился на кухню. Здесь тоже пусто. Все аккуратно прибрано, на столе – ни крошки. Нет и следа давешней «перекуски». А может, ее и вовсе не было? Но как же?.. Он отлично помнит вкус ветчины с горчицей. А горечь от выпитого сохранилась во рту до сих пор. Или все после себя аккуратно убрали?
Павел зачем‑то заглянул в двустворчатый «Дженерал электрик». Холодильник был забит продуктами «под завязку». Имелись тут и различные напитки, в том числе текила и почти пустая бутылка абсента. Значит, все было взаправду.
Теперь все объяснялось довольно просто. Он просто опьянел, и его уложили на хозяйскую кровать, а сами навели порядок и ушли. А все эти ужасы ему просто приснились. Успокоенный собственными умозаключениями, Павел натянул куртку, надел башмаки и покинул злосчастную квартиру. На выходе из подъезда консьержка даже не повернула головы в его сторону. Тут Павел немного замешкался. Он хотел спросить у консьержки, давно ли ушли его спутники, но, вспомнив про ее скверный характер, передумал. Какая, в конце концов, разница.
На улице по‑прежнему слякотно и промозгло. Что делать дальше? Отправиться домой или в редакцию?
По здравому разумению Павел решил появиться на работе. Пока ехал в метро, пока шагал к конторе, все произошедшее словно ушло куда‑то в иное измерение. Он и думать перестал о случившемся. Проталкивался сквозь людские массы, стоял в переполненном вагоне, притиснутый к нерабочей двери, машинально фиксировал одежду, людские лица, выражение лиц, мимику…
В конторе в этот час уже почти никого не было. Поручик Голицын, который обычно торчал допоздна, тоже почему‑то отсутствовал. Павел решил как‑нибудь незаметно исчезнуть, но появился ответственный секретарь:
– Ага, ты здесь! Где, интересно, тебя носило?
Павел не стал вдаваться в объяснения, сообщив, что ходил на объект.
– Какой такой объект? Не морочь мне голову! Сейчас же срочно топай в Торговый центр на Манежной, там в шесть часов Лужков открывает не то элитную галерею, не то филиал Исторического музея. Есть у события и приятный момент. По случаю открытия имеет место быть шикарный «фурш». Много не пей. Завтра с утра с тебя сто строк. Давай, шуруй…
И вновь мелькание сотен лиц, бесконечные и бессмысленные разговоры, сливающиеся в один нескончаемый лепет.
Величие… Созидание… Национальная идея… Демократическое большинство… Либеральная империя… – эти слова вырывались из общего контекста, впечатывались в сознание, словно капли расплавленного воска.
Домой Павел вернулся поздно, сказал матери, что ужинать не будет, поскольку перекусил на презентации, и сразу же лег в постель. Но сон не шел к нему. События дня, доселе прятавшиеся в потаенных уголках сознания, сейчас, в тишине, выплыли на поверхность и потребовали анализа. Перед глазами вставала проклятая квартира.
Это ужасное существо, вначале именовавшееся Верой Сергеевной Слепцовой, по внешности и поведению больше всего напоминавшее обезьяну или скорее лисицу… Галлюцинация? Сон? Или все‑таки реальность? А может, прав Поручик Голицын, утверждающий, что человека просто заставляют совершить тот или иной поступок, внушив ему бредовую мысль? Но как?! Попробуем разобраться. Что обычно вызывает галлюцинации? Понятное дело, психотропные вещества. Возможно, квартира была обработана подобной дрянью, и он, Павел, стал жертвой ее остаточного воздействия. Он, как только вошел, обратил внимание на тяжелый запах непонятного происхождения и свойства. Тогда почему остальные не испытали такого же воздействия? Ведь они почти с самого начала стали вести себя весьма странно. Бессмысленно бродили по комнатам, словно искали сами не зная что. Дальше принялись жрать и пить. И, наконец, эта тетка стала раздеваться… А сам алкоголь, эта пресловутая текила. Может, подмешано нечто?
Рассуждения вполне логичны, но, во‑первых, кому и зачем нужно было убивать хозяина квартиры, он так и не выяснил. Потом, куда делись люди, пришедшие вместе с ним? Почему оставили его одного? И были ли они действительно теми, за кого себя выдавали? Ведь своих документов так и не показали. На участковом была милицейская форма… Однако что это доказывает? Форму можно нынче раздобыть без проблем. Допустим, у них имелись какие‑то свои цели. Но тогда зачем они взяли его с собой? Ведь даже упрашивать не пришлось, сами пригласили. Одно с другим не вяжется.
Можно, конечно, проверить, есть ли в действительности такие люди. Их фамилии он запомнил. Ершов, Слепцова… и этот участковый Степан… Забыл! Простенькая такая фамилия. Впрочем, личность участкового установить легче легкого. К тому же всех троих видела и наверняка запомнила бдительная консьержка. И что из этого следует? Скорее всего это вполне реальные сотрудники. И ничего сколь‑нибудь необычного в их поведении нет. Подвыпили, вот и дали волю низменным инстинктам. А то, что они предстали перед Павлом в виде монстров?.. Так неизвестно, как он сам выглядел в их глазах. Каким то есть представлялся.
Павел полностью запутался в своих рассуждениях, мысли его смешались, и он заснул.

ГЛАВА 4

Оставим пока в покое подающего надежды журналиста Павла Мерзлова. Пусть себе почивает на продавленной тахте и видит сны, сладкие и ужасные одновременно, и обратимся к другому действующему лицу нашего повествования.
Никифор Митрофанович Бурышкин, о котором пойдет речь, являлся личностью, во многих отношениях весьма примечательной. Проживал он в самом центре столицы, в огромной коммунальной квартире, не расселенной до сих пор лишь потому, что дом, в котором она находилась, должны были вот‑вот снести. Часть жильцов уже получила новое жилье, оставались лишь самые стойкие или хитрые.
Для Никифора Митрофановича бытовые условия не имели особого значения, но покидать Центр он категорически не желал. Пока что он обитал в полупустой квартире и уезжать из нее никуда не помышлял.
Довольно пестрая жизнь, о перипетиях которой свидетельствовали многочисленные фотографии, украшавшие стены его комнаты, отличала данного индивида от серой массы совслужащих. Эти несколько запыленные картинки в старомодных рамочках действительно производили впечатление на неподготовленного гостя. Например, Бурышкин в группе военных «с большими звездами» (единственный, между прочим, штатский), среди которых выделяется осанистый маршал Жуков. Или вот: Никита Сергеевич Хрущев в гуще «народных масс», на заднем плане Бурышкин. Первый космонавт Юрий Гагарин в окружении пионеров сажает дерево, неподалеку все тот же Никифор Митрофанович. Известные актеры, певцы, шахматисты (Михаил Таль) и даже знаменитый клоун Олег Попов – все они в разное время общались с Бурышкиным, или же он находился поблизости от них. Были ли эти многочисленные снимки настоящими? Вопрос оставался открытым. Сам же хозяин, когда его спрашивали, где он снимался с той или иной знаменитостью, хранил многозначительное молчание, намекая чуть ли не на государственную тайну.
Кем же являлся этот загадочный человек? Работником спецслужб? Телохранителем? А может, иностранным разведчиком? Ни то, ни другое, ни третье… Специальность у Никифора Митрофановича была самая мирная – дантист. Да‑да, зубной врач! Вернее, техник. Но какой! Таких специалистов – поискать. Умелец! Бывало, такой бюгель «смастрячит» – любо‑дорого смотреть. И народ, конечно, ценил мастерство. Поэтому и пускали туда, куда простому смертному путь закрыт.
Конечно, зубников на свете немало, да и подлинные умельцы встречаются не так уж редко. И амбициозных среди них хватает. Но амбиции у Бурышкина имели особое свойство. Он постоянно стремился в высшие сферы, в круг, так сказать, «небожителей». Не было для Никифора большего удовольствия, чем попасть в объектив какого‑нибудь известного или не очень фотомастера. И не просто попасть, а чтобы неподалеку имелась важная персона.
Нет на свете такого человека, у которого хоть раз в жизни не болели зубы. Поэтому фотографы охотно делились с Никифором отснятым материалом.
Бурышкин родился здесь же, в Москве, незадолго до войны. Родословную свою он выводил от известных московских купцов‑мануфактурщиков, но скорее всего являлся просто их однофамильцем. Отец, служивший в Моссовете в небольшой должности делопроизводителя, но бывший членом ВКП(б), в тридцать седьмом, когда Никеше стукнул всего годик, загремел в лагеря, опять же благодаря громкой фамилии. Неизвестный ревнитель «чистоты рядов» настрочил анонимку, в которой обвинил Никешиного батяньку в связях с парижской эмиграцией и сокрытии непролетарского происхождения.
Из партии отца вычистили, а вскоре и посадили. При этом мать как работала на секретном Гознаке мастером, так и продолжала там работать.
Отец вернулся домой в конце пятьдесят третьего. К тому времени Никеше стукнуло шестнадцать. Ничем особым среди сверстников он не выделялся. Учился средне. Закончил семилетку, подался в ремеслуху получать профессию печатника. Мать посоветовала.
Отличали Никифора от дворовых приятелей его «золотые руки». За что бы паренек ни взялся, все у него получалось. Предложит, к примеру, в школе учитель труда изготовить самостоятельно в подарок матерям или сестрам к Восьмому марта шкатулки. Большинство поковыряется пару вечеров, да и бросит. Отдельные ребята доведут дело до конца, но уж больно убогие у них изделия получаются. Все вкривь и вкось. Учитель только морщится. Зато Никеша сотворит вещицу – хоть в музей ее отдавай. Выпилит лобзиком все завитушки орнамента с величайшим тщанием. Лаком покроет – загляденье! Учитель его всегда в пример ставил. Но шкатулки очень скоро перестали интересовать Никешу Бурышкина. Юному умельцу требовались вещи посерьезнее.
Однажды в руки Никифора попал поломанный «наган». Война кончилась не так давно, и подобного хлама у ребятишек водилось – хоть отбавляй. Тем более далеко за военными железками ходить было не нужно. Поезжай в Ельню и поройся в полуобвалившемся окопе.
В ремеслухе имелась хорошая слесарная мастерская, а наш «Кулибин» быстро овладел азами специальностей токаря и фрезеровщика. «Наган» он довольно быстро починил и продал знакомому хулигану, выручив приличные деньги. Однако очень быстро смекнул, что легко может изготавливать подобные «игрушки» самостоятельно. На третьем стволе «кустарь‑одиночка» попался. Присутствовавший на суде отец только горько кивал головой. «Эх, сынок, – сказал он напоследок, – не знаешь ты, куда идешь. Хапнешь горя… Хотя, может, это и к лучшему. Как говорится: «от тюрьмы да от сумы…» Раньше сядешь – раньше выйдешь».
Получив срок, Никифор, нужно заметить, не особенно расстраивался; и правильно делал! Именно «на киче» он овладел профессией зубного техника, выведшей его в люди и сделавшей в определенной степени знаменитым. Приобщил толкового парнишку к стоматологическому поприщу некий пожилой кишиневский еврей, отбывавший наказание за незаконные сделки с драгметаллами. Старец по кличке Лева Жид был великим докой по части протезирования. В лагерях, по причине плохого питания, зубы у людей портятся значительно быстрее, чем на воле. К тому же в соответствующих кругах существовала мода на коронки, так называемые «фиксы». Для разной мелочи: «битых фраеров», «бакланов» и прочей «шестерни» фиксы изготовлялись из дешевых заменителей, всяких там латуней и рандолей, а то и просто из нержавейки. Но настоящий, авторитетный вор, в соответствие рангу, должен был иметь только «рыжую», то есть золотую, коронку, и желательно не одну.
Лева Жид благодаря своей профессии в лагере жил припеваючи, пользовался уважением, его никто не смел обидеть. Однако через пару лет он должен был освобождаться. Приметив сметливого Никешу, Лева некоторое время присматривался к нему, а потом помаленьку стал посвящать в секреты своего ремесла. Довольно быстро Бурышкин освоил навыки профессии, а вскоре мастерил коронки не хуже своего учителя. Вначале многоопытный Лева относился к Никифору с некоторой настороженностью, но, увидев, что его ученик хоть и «хитрован», но не «гнилой», проникся к нему отцовскими чувствами. «Ты, Никешка, – говорил он, – как откинешься, приезжай до меня в Кишинев. Здесь, в лагере, так, чепуха. Нормальной вещи не сработаешь, а там у меня своя мастерская…» Никифор так и поступил. Именно в Кишиневе он достиг совершенства в своем деле, однако солнечная Молдова не стала для Бурышкина временным «портом приписки». По прошествии нескольких лет он вернулся в Москву. Молва о золотых руках бежала впереди мастера. От клиентуры не было отбоя, однако не материальная выгода была стимулом для Никифора. Он жаждал славы совсем в иных сферах. Вначале стремился сблизиться с разными знаменитостями. Его благосклонно допускали к телу, а чаще просто снисходительно терпели, как терпели и других нужных людей: парикмахеров, портных, ювелиров, заведующих гастрономами и промтоварными базами. Никифор, человек амбициозный, а значит, и самолюбивый, очень скоро понял, что никогда не встанет на равную ногу с каким‑нибудь захудалым певцом, третьестепенной балеринкой и тем более генералом или космонавтом. Нужно прославиться самому. И не чудесами зуботехники, а чем‑нибудь необычным, интригующим, недоступным пониманию большинства…
В середине шестидесятых годов, во время так называемой «оттепели», советский человек вдруг осознал: окружающий его мир полон загадок. На протяжении предыдущих десятилетий народу внушали: основная его задача строить… Сначала социализм, а потом, хотя первую стройку, как у нас водится, так и не завершили, переходить к следующему этапу – возводить величественное здание коммунизма. Генеральная линия не допускала разночтений. Официальную церковь едва терпели, инородные секты выжигали каленым железом. Что касается всяких там оккультных тайн, то за интерес к ним, случалось, и срок давали. Если, скажем, генетику объявили лженаукой, что уж тут говорить об остальном…
Но времена меняются. И вот уже всякого рода необъяснимые явления захватывают умы, в первую очередь молодые. Вот, к примеру, снежный человек… Чем не загадка века. Где‑то в горах геологи обнаружили следы, похожие на человеческие, только очень большие. Такие могли принадлежать двухметровому гиганту. Местные жители сообщили: это, мол, хозяин тайги, «йети» – дикий человек. И стоило в молодежной газете появиться публикации на эту тему, как со всех концов страны посыпались сообщения о находке подобных отпечатков, окаменелых экскрементах и даже о коротких контактах с неопознанной косматой личностью. Якобы имел место случай, когда лесное чудище похитило и держало в плену три дня и три ночи молодую геологиню. Девушке в конце концов удалось бежать, а спустя девять месяцев родила она «неведому зверушку», по обличью схожую с шимпанзе. Факт этот был описан в одной сибирской газете. Номер вышел в аккурат первого апреля. Однако редактора все равно сняли. Но вырезки из газеты пошли гулять по стране. И тут выяснилось: водятся эти снежные люди не только на территории СССР, но и за его пределами. Даже в солнечной Калифорнии встречали подобных существ. И не только встречали, а и сфотографировали. И потянулись в необжитые районы самодеятельные экспедиции на поиски снежного человека. Между прочим, фильм на эту тему сняли. «Человек ниоткуда» назывался. Кстати, тамошний дикарь выведен этаким простодушным идеалистом с незамутненной совестью и преувеличенным чувством справедливости. Своего рода субъектом коммунистического будущего.
Снежного человека так и не нашли, зато новое поветрие заразило пытливые умы. Речь, конечно же, идет о инопланетянах… О пресловутых маленьких зеленых человечках… О летающих тарелках… О таинственных наскальных рисунках… О гигантских знаках‑иероглифах, выложенных на плато Наска в Андах и служивших будто бы ориентирами при посадке инопланетных космических кораблей… Да мало ли еще существует вещей, происхождение которых приписывают проискам внеземного разума.
Наш Никеша, к тому времени ставший Никифором Митрофановичем, желая прославиться, тоже захотел сделать важное открытие, но размениваться на разные сомнительные сенсации не стал, решив остановиться на чем‑нибудь более‑менее реальном. Таковой оказалась библиотека Ивана Грозного.
История эта общеизвестна; во всяком случае, сейчас. Византийская принцесса София Палеолог, будущая жена государя всея Руси Ивана III, привезла с собой в Москву большое количество греческих и латинских инкунабул и манускриптов. К этим книгам добавились и другие редкие издания, приобретенные московскими царями. В эпоху страшного Ивана библиотека пропала. По одной версии, она до сих пор находится в подземельях под Кремлем, по другой – во время опричнины была вывезена в Александровскую слободу и спрятана опять же в тамошних подземельях. В разное время библиотеку искали и якобы даже находили, но теряли место находки.
Никифор рьяно взялся за поиски, изучил имеющиеся на этот счет документы и решил уже было попробовать проникнуть в кремлевские подземелья, но о его намерениях стало известно компетентным органам. С исследователем потолковали в одном достаточно серьезном учреждении, и от поисков библиотеки пришлось отказаться. Новая затея Никифора тоже опиралась на вполне реальные факты. На этот раз он взялся за поиски клада Наполеона. Согласно легенде, отступая из Москвы, великая армия тащила с собой сокровища, награбленные в барских усадьбах и кремлевских соборах, в том числе золотой крест с колокольни Ивана Великого. По мере продвижения по Старой Смоленской дороге, в условиях постоянных налетов казаков и партизан, тяжелый груз сильно мешал, и его решили затопить в одном из ближайших озер. Назывались два водоема, в которых, предположительно, могли находиться сокровища. Никифор на свои деньги организовал команду аквалангистов и принялся за поиски. Увы, клад в прямом смысле «как в воду канул». Три месяца непрерывных ныряний оказались безрезультатны. Следующими начинаниями Бурышкина были… Впрочем, перечислять можно довольно долго. Упомянем лишь о некоторых объектах: поиски конкретного места Куликовской битвы (так и не нашел), попытка опубликовать купленные по случаю мемуары наперсницы последней императрицы фрейлины Вырубовой (оказались фальшивкой), экспедиция в Монголию на поиски мертвого города Хара‑Хото (задержан монгольскими пограничниками и выслан из страны), и прочее, прочее, прочее… Жизнь Бурышкина превратилась в непрерывную цепь авантюр. Не одну книгу можно было бы написать о его приключениях. А главное, на склоне лет он добился того, о чем мечтал, а именно – стал знаменит в определенных кругах. Хотя его слава была сродни славе барона Мюнхгаузена, старика это вполне устраивало. В редакциях научно‑популярных и приключенческих журналов Бурышкин пользовался исключительным вниманием. Сам он статей не кропал, но с его слов было записано немало занимательных историй. Как и в рассказах Мюнхгаузена, правда и вымысел в бурышкинских байках были настолько переплетены, что даже специалист вряд ли распознал бы, где тут быль, а где сказка. В последнее время Никифор Митрофанович уселся за сочинение мемуаров, однако трудился над ними недолго. Его целиком захватило новое начинание, а именно – исследование феномена реинкарнации.
О реинкарнации, или переселении душ, писали и пишут довольно много. Согласно восточным религиям, индуизму и буддизму, душа после смерти тела возрождается в другом человеке или животном, растении или даже в каком‑нибудь неживом предмете, скажем, камне. Все зависит от того, какую жизнь усопший вел. Был, допустим, праведником – получай божественную сущность, а грешил – продолжай страдать в человеческом обличье или даже, что характерно, в скотском. Отсюда вытекает понятие о карме – влиянии совершенных действий на характер настоящего и последующих существований.
Однако Бурышкина интересовало не столько теоретическое обоснование реинкарнации, сколько практическое подтверждение ее существования. И ему удалось собрать ряд фактов, как будто подтверждающих это явление.
Года три назад в одном из московских таблоидов была опубликована следующая заметка:
РЕБЕНОК «С ТОГО СВЕТА»
Странные события разыгрались не так давно в семействе ветеринара Дмитрия Сергеевича Мурлаги. Семейство это проживает в небольшом среднерусском городке Свияге. Этим летом Дмитрий Сергеевич вместе с дочерью Машей, которой всего лишь девять лет, отправился в Москву, так как давно обещал ребенку посетить зоопарк. Отправились они в столицу на собственном автомобиле, «Жигулях» девятой модели. После проведения означенного мероприятия ребенок захотел кушать, и отец предложил пообедать в «Макдоналдсе». Однако Маша идти туда не захотела, заявив, что бывала в нем много раз и чизбургеры ей надоели. Удивленный отец поинтересовался, когда это Маша посещала «Макдоналдс», ведь в Москве она первый раз. Ребенок несколько растерялся, но все же сообщил, что бывал в кафе «в прошлой жизни», что еще больше удивило Дмитрия Сергеевича. Вдобавок Маша заявила, что лучше бы им перекусить дома. Когда ветеринар заметил, что до дома несколько сот километров и вернутся они туда в лучшем случае лишь к ночи, Маша отвечала, что имела в виду вовсе не Свиягу, а Москву, где и проживала до последнего времени. На вопрос отца, где именно она жила, девочка уверенно назвала адрес: Кутузовский проспект… Решив уличить дочь во лжи, пытливый ветеринар отправился по этому адресу, и, к его удивлению, Маша, напомним, впервые посетившая столицу, уверенно указывала направление движения, а когда они подъехали к нужному дому, спокойно вышла из машины и направилась к нужному подъезду. Заинтригованный папаша последовал за ней. Девочка вместе с отцом вошла в лифт, поднялась на седьмой этаж и нажала кнопку звонка одной из квартир. Мурлага не знал, что и подумать. Когда дверь отворилась, Маша бросилась к открывшей ее девочке, стала целовать ее, называла малюткой, словом, выказывала нежные чувства. Ничего не понимающий ребенок поднял крик. На шум прибежали две женщины: молодая интересная дама и ее мать. Донельзя сконфуженный ветеринар совершенно растерялся, а Маша вела себя, будто бывала здесь тысячу раз. Она называла женщин по именам, причем пожилую еще и мамой, интересовалась, как они живут, и вообще вела себя как дома. Так, она потребовала, чтобы ее немедленно накормили. Вместо этого хозяева бросились звонить в милицию. Однако Мурлага сумел уговорить их пока что этого не делать.
Он показал документы, извинился и сообщил обстоятельства их нежданного появления, объяснил, что Маша ранее никогда в Москве не бывала, однако уверенно ориентируется и привела его именно в эту квартиру, утверждая, что проживала в ней в прошлой жизни. О чем идет речь, он не может объяснить и просит извинить их за беспокойство. Женщины были изумлены. Оказалось, примерно с год назад глава семейства, предприниматель Н., был убит возле своего подъезда. И вновь их подозрения усилились, и они опять решились звонить в милицию. Однако Маша рассказала, при каких обстоятельствах покойный Н. познакомился со своей будущей женой, сообщила подробности их свадьбы и, наконец, некоторые интимные моменты первой брачной ночи, которые были известны только им двоим. Присутствующие не знали, что и думать. Однако Машу накормили, причем она потребовала блюда, которые до этого не только не пробовала, но даже не знала об их существовании, например, лобстеров. Несмотря на протесты отца, девочка также выпила рюмку французского коньяка и закусила ее ломтиком лимона. Но самое удивительное было впереди. Маша сказала, что в свое время спрятала в квартире крупную сумму в иностранной валюте, и показала место. Тут уж все были действительно потрясены и напуганы. Шокированный отец хотел ретироваться, но это оказалось не так просто. Машу обнимали, целовали, требовали рассказать, что с ней произошло после смерти. Однако девочка оставила этот вопрос открытым, зато сообщила, что знает, кто ее убил и почему. К сожалению, следственные органы не принимают во внимание показания выходцев с того света.
А дальше события развивались поистине в калейдоскопическом темпе. Мы забыли сказать, что ветеринар Мурлага тоже был вдовцом. Несколько лет назад он потерял жену, скончавшуюся по причине перитонита. Вдова предпринимателя Н., его теща и дочь слезно просили Машу немного пожить у них. Не в силах отказать скорбящему семейству, ветеринар согласился, хотя и был донельзя сконфужен. Однако Маша, напротив, вела себя совсем по‑хозяйски, словно жила в квартире давным‑давно. Постепенно освоился и Дмитрий Сергеевич, причем настолько, что вскорости предложил неутешной вдове руку и сердце, на что она охотно согласилась.
Согласись, читатель, эта история выглядит просто невероятно, однако она – подлинная правда. Чего только не бывает в нашем мире.

Прочитав занятную статейку, Бурышкин не поленился отправиться в редакцию таблоида, нашел журналиста, ее писавшего, убедился, что тот ни на йоту не соврал, выяснил адрес таинственной Маши, но отправляться туда до поры не спешил. Вместо этого он принялся собирать информацию о подобных случаях, как будто подтверждающих существование реинкарнации. Благодаря его обширным связям в самых разных кругах сделать это оказалось довольно просто. Вот лишь некоторые факты, которые ему удалось раскопать.

Рассказ полковника В.Г. Алтынова, в годы Отечественной войны летчика‑истребителя: 
До конца войны оставалась пара месяцев. Базировались мы тогда на большом немецком аэродроме неподалеку от Данцига. Хотя взлетная полоса была частично повреждена при бомбежках, взлетать с нее все‑таки можно, однако, нужно заметить, летали мы немного, поскольку к тому времени имели в воздухе максимальный перевес перед немцами. Правда, они продолжали драться так же ожесточенно, как обычно, а возможно, еще свирепей. Ведь дни их были сочтены. Как‑то раз эскадрилья, которой я командовал, барражировала вдоль балтийского побережья. Вокруг было чисто, то есть ни одного вражеского самолета не наблюдалось. Вдруг с земли команда: «Внимание, в вашу сторону движутся шесть «мессеров» «сто девятых». И точно! Вот они, голубчики. Против солнца заходят, с северо‑востока… Думают: проморгаем их появление. Однако мы их уже ждем. И завертелась карусель! Мы во внешнем круге, потому что нас больше, – они во внутреннем. Короче, зажали их. Представьте, оба круга вращаются в противоположных друг другу направлениях, а два наших «Яка» наверху. И время от времени они пикируют сверху на немцев. Тогда оба круга разрываются, одни стараются увернуться, другие – сбить их. Короче, подбили один «мессер». Он задымил и пошел вниз. Немецкий пилот выбрался из кабины, и вот уже под нами раскрывается белый купол парашюта. Неожиданно он вспыхивает, не знаю уж, по какой причине, и летчик, объятый пламенем, камнем летит к земле…
Дальше началось твориться непонятное. Мой ведомый, Костя Хорохорин, который, собственно, и сбил «мессера», ходит как в воду опущенный. Не пойму почему. Ведь радоваться нужно! Вижу, переживает, но в чем причина? Немца, что ли, жалко? Так он не первого сбивает. Спрашиваю, чего, мол, посмурнел? Молчит. И вот еще какая странность. У него вроде нарушилась координация движений. То вдруг руками начинает размахивать невпопад или идет куда и вдруг встанет как вкопанный, словно забыл, в какое место направлялся. И по‑прежнему все – молчком.
Ночевали мы в общежитии для пилотов, прямо возле аэродрома. Немецкое, понятно, общежитие, типа гостиницы с двухместными номерами. После землянок и блиндажей – рай земной. Горячая и холодная вода из кранов бежит. Белоснежные ванные и унитазы. Люстры висят… Одним словом, комфорт. Приняли мы за ужином положенную наркомовскую сотку и отправились спать. А я с Хорохориным в одном номере жил. И вот слышу сквозь сон, кто‑то рядом по‑немецки разговаривает, а потом вдруг как заплачет. Навзрыд прямо ревет. В чем, думаю, дело? Может, к нам какой диверсант залез, но почему рыдания? Включил свет, оказалось, это Костя стенает. Ничего понять не могу. Хорохорин – нормальный мужик, сибиряк из Читы, нрава несколько грубоватого, матерщинник, каких поискать. И вдруг – рыдания! Тут он опять по‑немецки залопотал, да складно так. А я знаю на сто процентов, иностранными языками мой Костя не владеет. О чем он толкует, не могу понять. Только часто повторяет «муттерхен», мамочка, значит. И тут до меня доходит: свихнулся парень! На фронте это случалось. Не скажу, чтобы часто, но два случая я видел. Оделся, пошел за врачом в санчасть. А время – ночь кромешная. Ну, растолкал того, привел в номер. Врач наш, по фамилии Бернштейн, хороший, кстати, человек и не дурак выпить, по‑немецки понимал. Костя знай себе лопочет и слезами заливается. Бернштейн послушал, послушал, да и говорит: Хорохорин, мол, точно чокнулся. Немцем себя считает. Матери своей жалуется, как ему плохо. Прощения просит, что не смог себя уберечь. Один он сын… Похоже, из дворянской семьи. И на нем их древний род пресекся. Ну и так далее в том же духе.
Тут вдруг с нашим Костей новые пертурбации начались. Внезапно прекратил он по‑немецки болтать и на родную речь перешел. Вытаращил свои поросячьи глазки и кричит:
– Выньте его из меня! Уберите к такой‑то матери!
– Кого, Костя, убрать? – спрашиваю.
– Да немчуру эту проклятую, которую я сегодня сбил. В меня, понимаешь, влез и покою не дает.
– Шизофрения, – шепчет Бернштейн, – раздвоение личности.
Костя услышал.
– Думаете, – говорит, – я………? Вот вам…! Эта фашистская сволочь меня захомутала. Душа его во мне, или уж не знаю, что там еще…
И тут он понес и Гитлера, и Геринга, и вообще всю Германию с помощью, как сейчас выражаются, ненормативной лексики. Причем во всю свою сибирскую голосину. Понятное дело, на шум народ сбежался, пришел командир полка… Все в полном недоумении и как бы в легкой панике. Действительно, явление с научной точки зрения объяснить весьма трудно. Но на войне, как известно, постоянно случаются всевозможные происшествия, не всегда поддающиеся разумному объяснению. Но комполка, бывалый вояка, за четыре года такого насмотрелся, что ни ад, ни дьявол ему не страшны. Первым делом комполка удалил всех лишних, остались лишь я с доктором. А Костя тем временем опять на вражеский язык перешел. Командир потребовал перевести, что он такое лопочет. Оказалось, ничего нового. Все те же драматические страдания.
– А нельзя ли вступить с ним в беседу? – спрашивает он у Бернштейна.
Доктор как ни старался, ничего у него не вышло. Либо немец этого не желал, либо просто не получалось по техническим причинам.
– Хорошо, – говорит комполка. – Тогда попробуем по‑другому. (А нужно сказать, Костя по‑прежнему сидел в кальсонах на своей кровати.)
И как рявкнет:
– Встать, товарищ старший лейтенант!
Костя не реагирует. Командир снова:
– Встать сейчас же, так тебя, растак!!!
Он хоть и интеллигентный человек был, но при необходимости мог выражаться не хуже Кости.
Хорохорин вроде бы слегка встрепенулся. Словно дрожь по телу пробежала.
– Действует, – шепчет Бернштейн. – Может быть, еще раз попробовать?
– Встать, негодяй!!! – заревел комполка. – Как смеешь ты сидеть в подштанниках в присутствии старшего по званию?!!
И, видать, пробило моего Костю. Вскочил он, зенки выпучил, комполка взором ест.
– Докладывай… Что с тобой такое происходит?
– Немец в меня вселился, товарищ подполковник. На посадку когда заходил… Вроде как мгновенный обморок. Очнулся, двигатели уже заглушены. Видать, он и посадил. Моими руками…
– Ты его слышишь?
– Никак нет. Только чувствую присутствие. Как если бы в соседней комнате радио играет. Бормотание какое‑то…
– А как же ты тогда определил, что это немец?
– Запах от него идет такой… не знаю, как сказать… Не наш, короче.
– Запах?! Ты вот что, Хорохорин… Договориться с ним попробуй, уж как, не ведаю, только постарайся. А то неприятности большие могут быть. До особого отдела армии дойдет, тогда сам понимаешь, какие последствия будут. Ты соберись. Ведь советский офицер. Победитель! От полетов тебя пока отстраняю. И заключаю под домашний арест, а то мало ли чего он может натворить, – комполка хмыкнул, – твоими руками. А вы, доктор, будете постоянно находиться при Хорохорине. К двери часового поставим. Чтобы в случае необходимости пришел на помощь. А ты, Хорохорин, если хочешь, чтобы все хорошо закончилось, выдавливай из себя врага. Любыми способами!
Комполка удалился.
Бернштейн растерянно смотрит то на Костю, то на меня. А Костя примолк, улегся на койку и натурально захрапел.
– Что же делать? – спрашивает Берштейн.
– Спать, – отвечаю. – Завтра разберемся. Ложись, Самуилыч, на мою койку, коли тебе при нем находиться приказали, а я в другой номер ночевать пойду.
Наступило утро. Я первым делом проведать своего ведомого и Бернштейна. Что там у них за ночь нового случилось? Оказалось, ничего нового не произошло.
– Костя, – рассказывает Бернштейн, – пару раз ночью вставал. Вскочит и по‑немецки начинает жаловаться на свою судьбу, войну проклинать. А раз стал недоумевать: как это его в русское тело занесло? Почему не в рай попал или хотя бы в преисподнюю, а именно в того, кто его убил. Я с ним пытался поговорить – ничего не выходит. Или не слышит, или игнорирует как низшую расу. Тут у меня одна мысль родилась, Витя, – обращается он ко мне. – Может, тебе она странной покажется.
– Ну, выкладывай.
– А что, если нам Хорохорина напоить?
– Это еще зачем?!
– Я как рассуждаю. Может, алкоголь подавит личность этого немца, а Костя, наоборот, проявится. Ведь немец, можно понять, не из простых, водку трескать не привык… Так вот, мы его одним стаканом оглушим, а вторым – прикончим.
– Мысль, конечно, интересная, но почему ты, Самуилыч, думаешь, будто немец пить не умеет? Мало ли что – из дворян. Дворяне, знаешь, тоже всякие бывают. Впрочем, почему бы не попробовать. Только нужно комполка доложить и разрешение от него получить на всякий случай.
Мы так и сделали. Командир тоже несколько засомневался… Он даже предположил, что все происходящее – розыгрыш с целью организовать грандиозную пьянку. Однако, зная Хорохорина и понимая, что даже ради подобного мероприятия Костя вряд ли сумел бы в столь короткие сроки выучить язык, комполка дал добро на проведение эксперимента. Нужно заметить, все в полку были осведомлены о происходящем и с интересом следили за развитием событий. Короче, мы принесли Хорохорину в номер бутылку, кусок вареного мяса и соленый огурец, налили граненый стакан и вручили его страдальцу. Он долго ворочал глазами, вроде не понимая, что и зачем, потом разом ахнул стакан, закусил и вновь улегся. Через некоторое время его «понесло». Вначале, по своему обыкновению, он начал по‑немецки жаловаться на судьбу и просить прощения у матери, потом слезливое настроение сменилось приступом идиотической веселости, немец затянул какую‑то игривую песенку, однако пел недолго, поскольку впал в ярость, стал выкрикивать ругательства вперемешку с воинственными призывами.
– Нужен еще один стакан, – предположил Бернштейн.
Вторая доза уложила немца наповал, зато наш друг Хорохорин «вынырнул на поверхность». Язык у него тоже слегка заплетался, однако он рассуждал вполне разумно, не в пример немцу. Идею с водкой он очень даже одобрил, правда, усомнился, долго ли сможет выдержать подобный эксперимент.
– Ведь если в течение месяца лакать ее, проклятую, стаканами – белая горячка может случиться, – справедливо заметил он.
– Ты уж, дорогой, выбирай, что для тебя лучше: delirium tremens или трибунал, – веско заметил Бернштейн.
– При чем тут трибунал?! – воскликнул Костя.
– А при том! В особом отделе в мистику и переселение душ практически не верят. Тут и так уж все утро особист крутился. Расспрашивал: что да как?
– Эх, ядрит твою… – только и мог сказать Костя.
Однако, к нашему удивлению, ситуация понемногу начала выправляться. Немец приумолк. Не то он страдал от похмелья, не то просто решил отдохнуть и осмотреться. Лишь изредка из Костиного рта вырывалось невнятное немецкое ругательство. Сам же Хорохорин все больше молчал, но лекарство продолжал принимать исправно.
– Еще немного… – говорил он отрывисто. – Еще немного, еще чуть‑чуть… Утоплю гада!
Все случилось на девятый день. Часов в двенадцать дня Хорохорин неожиданно вскочил с кровати. Выглядел он неважно: опух, словно его пчелы искусали, глаза превратились в две щелки, морда – как кусок сырого мяса.
– Все! – орет. – Все! Вышел!
– Точно?! – строго спрашивает Бернштейн.
– Сто процентов! Отмучился, слава тебе господи. Напоследок что‑то такое сказал, частью по‑нашему, частью по‑ихнему; вроде того: чтобы тебя черт побрал! И испарился.
– И куда же он, по‑твоему, подался? На небеса или в ад? – ехидно так спрашивает Бернштейн.
– А мне, товарищ военврач, все равно, – спокойно отозвался Хорохорин. – Одно только могу сказать: неплохо мы с ним время провели. – И он выразительно подмигнул мне.

Подобных рассказов Бурышкин собрал предостаточно. Чего, например, стоят свидетельства Марии Осиповны Мочалиной о случае с ее свекром или драматическое повествование старого уголовника Егора Ивановича Мирошкина по кличке Болтик о событиях, произошедших в 1951 году на знаменитой Серпантинке. Но все это лишь более или менее правдоподобные истории, которые случились отнюдь не с ним и даже не с самими рассказчиками, а с их знакомыми или родными.
Никифор Митрофанович желал на собственном опыте убедиться, что вся эта на первый взгляд безумная чушь имеет под собой реальную почву. Однако, как известно, в одиночку и батьку бить несподручно. И Бурышкин принялся искать единомышленников. Нужно сказать, в наше веселое время всяческих ясновидящих, парапсихологов и оккультистов развелось предостаточно. И практически каждый, к кому он обращался за советом и помощью, гарантировал общение с потусторонним миром. Любую личность с того света готовы вызвать – только плати. Желаешь пообщаться с покойной тещей – нет проблем. А если Марь Ванна тебе и при жизни надоела, что ж, пожалуйста, для жути Иосифа Виссарионыча подгонят или, там, Лаврентия Палыча… И вовсе не дорого! Что теща, что усопшие вожди – цена одна.
Однако Бурышкин был тертым калачом и аферистов распознавал с первого взгляда. Поэтому решил осваивать тайную доктрину самостоятельно. Для начала он выписал с Алтая потомственную шаманку Катю и поселил ее в своей квартире, благо свободного места в ней имелось много. Катя, немолодая, дородная женщина с плоским и невозмутимым, как у каменной бабы, лицом, охотно приехала в столицу. В Москве ей очень нравилось, хотя на улицу Катя долго выходить не решалась. Целыми днями она сидела на кухне, курила коротенькую, причудливо изогнутую трубку с медной крышечкой и неотрывно смотрела в окно на нескончаемый поток машин, изредка бросая отрывистую фразу на родном языке.
Бурышкин и сам не знал, чего он ждет от Кати. По‑русски шаманка говорила хотя и неплохо, но неохотно. Все больше молчала. Если не смотрела в окно, то таращилась в телевизор. По‑видимому, ей было все равно, какая передача идет по ящику, поскольку она с одинаковым вниманием смотрела и хоккей, и КВН. Только мультфильмы, особенно про животных, заставляли ее оживляться. Катя напряженно следила за волком, преследующим зайца, и время от времени издавала некие гортанные звуки, выражающие не то одобрение, не то тревогу. Приключения горемычной Серой Шейки заставляли ее изредка вздыхать, а Снежная Королева, напротив, сердила.
Еще шаманка любила покушать. Всем остальным блюдам предпочитала она пельмени, а особенным лакомством считала консервы «Лосось в собственном соку». Бурышкин, как мы уже отмечали, в средствах не нуждался и поэтому на содержание Кати денег не жалел. Жила Катя в Москве уже три месяца и уезжать назад на Алтай, как видно, не собиралась.
Помимо Бурышкина и шаманки, в полупустой квартире обитали одинокая старуха – еврейка Фира, и семейство Хлоповых, состоящее из мужа Васи – водителя троллейбуса, жены Веры – продавца в универсаме, и пятилетнего Пашки, их сына. Фира хотела отправиться на постоянное место жительства на историческую родину, но все никак не решалась. Родственников в Израиле у нее не было, и поэтому переселение старуху страшило. Кроме того, Фира не теряла надежды разыскать своего младшего брата, пропавшего во время войны. Искала она его уже свыше пятидесяти лет, но до сих пор безуспешно.
Историю про ее брата знали все соседи. До войны ее семейство проживало в маленьком городишке в Белоруссии. Началась война. Отца, мать и старших братьев немцы расстреляли сразу, а Фиру с братом (ей тогда было двенадцать лет, а брату – пять) отправили в минское гетто. Фира хотя и была еще ребенком, но прекрасно понимала, что их ждет. Поэтому она решила во что бы то ни стало вытащить брата из гетто. Первое время гетто охраняли не очень хорошо, и в основном не немцы, а местные полицаи. Сбежать из него было не так уж и сложно. Вот только бежать было некуда. В любом случае – ждал расстрел. Большинство местных жителей не желало бесплатно кормить, а тем более укрывать евреев, а партизанам было не до них. Поэтому некоторые беглецы, побродив по лесам пару месяцев, возвращались назад в гетто. Отдельные предприимчивые жители Минска и окрестных деревень, дав взятку полицаям, свободно проходили в гетто и меняли продукты исключительно на золото. У Фиры чудом сохранились материны золотые часики и обручальное кольцо. Поэтому она решила попробовать договориться с каким‑нибудь маклаком, внушавшим хоть малейшее доверие, чтобы он вывел братика (его звали Иосиком). Ей приглянулся немолодой однорукий дядька‑белорус, и Фира робко подошла к нему.
– Покажь мальчонку, – потребовал мужичок.
Иосик ему понравился. Он вовсе не походил на еврея, поскольку был светловолос и сероглаз. Дядька забрал у Фиры золото и вывез братика, спрятав в телеге под ворохом соломы. Однорукий еще несколько раз появлялся в гетто и сообщил Фире, что Иосик живет у него в доме, в деревне Заречье, находившейся недалеко от Минска.
Очень скоро режим в гетто ужесточился, и маклаков перестали пускать на его территорию. Вскоре удалось бежать и Фире. В одну из зимних ночей она и еще несколько подростков пролезли под колючую проволоку. Фира попала к партизанам и пробыла в отряде до самого прихода Красной армии. В октябре сорок третьего немцы ликвидировали минское гетто, уничтожив последних его обитателей.
Сразу после освобождения Белоруссии Фира принялась искать братика. Однорукого мужика в Заречье помнили, но куда он делся – никто не знал. Одни говорили, что его расстреляли немцы за связь с подпольем, другие утверждали, что он просто сбежал с нажитым неправедным путем золотишком. Об Иосике же вообще никто ничего не знал. Мальчик словно в воду канул. С тех пор вот уже более пятидесяти лет Фира безуспешно разыскивала Иосика.
Шаманка Катя вначале вызывала у соседей Бурышкина нечто вроде оторопи. Особенно опасалась ее Вера Хлопова.
– Захожу утром на кухню, – рассказывала она продавщицам в своем универсаме, – сидит! А темно еще… Она у окна, вроде чудище какое‑то. Я – «здравствуйте». Она буркнула что‑то. Начинаю Ваське завтрак готовить… Сковородкой специально гремлю, думаю: может, уйдет? Нет, все сидит. На меня даже не смотрит, в окно пялится. А чего там такое видит, ведь темень? А то в мою сторону повернется, рожа как блин, и буркалы свои косые таращит. Или вдруг ночью, опять же в кухне, начинает чего‑то шуметь и ругаться по‑своему. Я уж Никифора Митрофановича по‑хорошему просила ее унять, обещался приструнить…
Однако вскоре все изменилось.
Первый наладил контакт с шаманкой Пашка Хлопов. Чем уж привлекла Катя пятилетнего пацана, осталось тайной, однако Пашка, когда не был в садике, постоянно вертелся на кухне или в комнате Бурышкина, где попеременно находилась шаманка.
– Чего ты к ней липнешь? – ревниво спрашивала Пашку мать.
– Она добрая, – доверчиво отвечал малыш.
– Чем уж такая добрая? Бабайка и есть бабайка.
– Добрее всех вас. Не сердится никогда… И слова разные знает…
– Какие еще слова?!
– Не знаю, как сказать… Слова такие, специальные… Скажет, и вроде в другое место идешь. В лес, на полянку… Не в город.
Вера только плечами пожимала. Скоро она заметила: в присутствии Кати Пашка никогда не капризничал, не куксился, даже если его ругали.
Потом к шаманке потянулась Фира. Вначале она тоже с подозрением косилась на Катю, слегка напуганная ее странным видом и поведением, но однажды они разговорились. Вернее, говорила в основном словоохотливая Фира, шаманка лишь вставляла отдельные слова. Фира ни с того ни с сего рассказала Кате всю свою жизнь. И про детство, которое кончилось в сорок первом году, и про оккупацию, и про гетто, и про поиски братика…
– Найти можно, – односложно заявила Катя.
– Как тут найдешь? – рассердилась Фира. – Разве можно так говорить?! Я всю жизнь на это убила… Его, наверное, и в живых нет.
– Надо посмотреть. Если умер, найти проще.
Фира в страхе отпрянула от своей слушательницы. Древний библейский ужас исходил от шаманки, и старуха‑еврейка его явственно ощутила.
Фира убежала в свою комнату, но и там не нашла успокоения. Некоторое время она лежала на койке, охая и хватаясь за голову, потом вновь бросилась на кухню. Катя все так же безучастно смотрела в окно.
– Можешь его найти?! – напрямик спросила Фира.
– Фотографию нужно.
– Нет у меня фотографии! Ничего не сохранилось.
– Вещь какую.
Фира вспомнила про оловянного солдатика – единственную память о брате. Она протаскала солдатика в кармане всю войну. Когда было особенно трудно, она доставала солдатика и всматривалась в едва намеченные черты оловянного лица, стараясь вытащить из памяти облик братика.
– Есть! – воскликнула она. – Есть одна штучка!..
Шаманка некоторое время вертела солдатика в коричневой морщинистой руке, словно стараясь нащупать нечто, ведомое ей одной.
– Можно попробовать, – наконец сообщила она. – Ночью… Ночью легче. Духи помогут.
Фира смотрела на Катю взглядом, в котором смешались страх и надежда.
Ближе к ночи Катя пришла на кухню, облаченная в весьма экзотический наряд. До сих пор ничего подобного никто из соседей не видывал. В обычное время шаманка ходила по квартире в стареньком ситцевом платье и теплых домашних тапочках. Сейчас же на ней был длинный кожаный кафтан, украшенный множеством ленточек, которые при ближайшем рассмотрении напоминали вырезанные из ткани изображения змей. Можно было даже различить их головки с двумя глазами. Кроме ленточек, на кафтане имелся маленький лук со стрелами. На спине кафтана были пришиты шкуры каких‑то мелких животных, скорее всего белок и горностаев, а кроме них – два медных диска. По вороту кафтана шла бахрома из совиных перьев. Спереди, на груди, слева и справа имелись две маленькие уродливые маски. На голову Катя надела остроконечный колпак, на который были нашиты маленькие колокольчики и идеально отполированные медные пластинки. В руках шаманка держала бубен. Бубен тоже украшал довольно сложный рисунок, а также разноцветные ленты и колокольчики.
Кроме Кати, на кухне присутствовали Никифор Митрофанович и Фира. Бурышкин предварительно испросил разрешения.
– Камлать буду, – сообщила Катя. – Когда камлать, народ не мешает. Только кричать не нужно. Смотри и молчи. Даже если страшно будет, все равно старайся не говорить.
В этот момент на кухню зашла Вера Хлопова.
– Что тут у нас происходит? – с ходу поинтересовалась она.
– Фириного брата искать будет, – пояснил Бурышкин. – Смотри, если хочешь, только тихо.
– Ой, я боюсь!
– Ну, тогда иди к себе.
– Так интересно же!
– Хочешь, оставайся. Только молчи.
Тут Катя взмахнула бубном и что‑то негромко произнесла. Потом посмотрела на собравшихся. Тусклая лампочка под потолком освещала напряженные, взволнованные происходящим лица. С улицы доносился непрерывный гул несущегося мимо транспорта.
– Пашка проснется, – невпопад сказала Вера.
– Нет, мальчик будет спать, – ответила Катя. – Он не будет мешать. Я иду в Нижний мир, буду смотреть Фирин братик Иоська.
Она вновь ударила в бубен и стала произносить непонятные слова, похоже, заклинания. Потом замолчала, но била в бубен непрерывно, не очень сильно, звук, идущий от бубна, был гулок и объемен, напоминая скорее тяжелые вздохи неведомого животного. Мелодично позванивали колокольцы, медные бляшки наполнили кухню мельканием световых бликов. Вдруг к вздохам бубна прибавился еще какой‑то звук вовсе непонятного происхождения. Потом до присутствующих дошло: его издает Катя.
– Горловое пение, – тихо произнес Бурышкин.
– Страсти‑то какие, – отозвалась Вера Хлопова.
Звук внезапно оборвался, но тут шаманка заговорила на каком‑то более или менее знакомом языке, похожем на немецкий. Фира подалась вперед, но шаманка взмахом руки остановила ее. Она вновь что‑то коротко и отрывисто произнесла. И тут все присутствующие вдруг ощутили, что, кроме них, на кухне присутствует нечто иное, необъяснимое и неосязаемое, но тем не менее вполне конкретное. Какой‑то чуть слышный шелест вдруг пронесся из угла в угол. Катя что‑то резко и грубо произнесла мужским голосом и замахнулась бубном на кого‑то невидимого. Лампочка внезапно замигала, готовая вот‑вот потухнуть. Вера метнулась к выходу.
Тяжкий вздох раздался на кухне. От этого звука звякнула посуда и задрожали расшатанные зимними ветрами за невесть сколько лет оконные стекла.
Катя прекратила камлать и взглянула на Фиру.
– Нету там его, – отрывисто произнесла она.
– Ты хорошо искала?
Катя засмеялась:
– Лучше не бывает. Там не нужно искать, – непонятно ответила она. – Можно сходить в Верхний мир. Он – маленький, грехов на нем нет. Может, там сидит.
– Откуда ты идиш знаешь? – удивленно спросил у Кати Бурышкин.
– Какой такой идиш?
– Язык еврейский. С кем ты на нем говорила?
– С одним там… Сюда просился.
– Ты можешь материализовать потустороннюю сущность? – не отставал Никифор.
– Непонятно говоришь. И не мешай, я должна закончить начатое.
Бурышкин примолк. Фира тихо плакала. Потрясенная Вера стояла с разинутым ртом.
Катя вновь ударила в бубен. На этот раз звук казался мягче и уже не походил на вздохи. Скорее он напоминал мелодичный рокот горного ручья. Колокольчики звучали нежно и убаюкивающе, а блики света от блях колпака напоминали весенних, солнечных зайчиков. Душная кухня вдруг наполнилась запахом цветущих яблонь.
Катя вновь произнесла несколько слов, но не на идиш, а на каком‑то ином, похоже, восточном языке, на этот раз мягко и просительно. По‑видимому, она получила ответ, потому что перестала бить в бубен, утерла пот со лба и засмеялась.
– Что?! – отрывисто спросила Фира. – Говори, что?!
– И там его нет, – спокойно сообщила Катя.
– Как же это понимать?
– Среди живых искать надо.
– Уж сколько лет я это делаю. Безрезультатно.
– Ладно, попробую и в этом помочь. Только может не получиться. Фотография надо.
– Где же ее взять?
– Иди, спи. Завтра говорить будем.
Стояла глубокая ночь. Катя все возилась в своем углу, кряхтела, что‑то еле слышно бормотала… Не спал и Никифор. Он размышлял о только что виденном и слышанном. Результат был нулевым, но само камлание впечатляло. До сих пор Бурышкин только слышал о подобных вещах. А тут, прямо на глазах, в обычной коммунальной московской квартире… Нет, не зря он привез Катю с далекого Алтая!
– А скажи, Катя, – наконец не выдержал Никифор, – разве один и тот же шаман может проникать и в Верхний, и в Нижний миры?
– Не всякий, – тут же отозвалась шаманка, словно ждала вопроса. – Есть черный кам, есть белый… А есть и тот и другой вместе… в одном. Вот я такая. Могу и туда ходить, и сюда.
– Ну вот скажи, что там в Нижнем мире? Как он выглядит?
Катя засмеялась:
– Как выглядит? На Москву похоже… Вот как сейчас. Ты выгляни в окно. Грязь кругом, и света ясного нет. Полумрак. Костры горят. И все непрерывно двигается. Точно как здесь. Холодно там… и скучно. – Она немного подумала. – Запах еще плохой…
– А вот Фирин брат… Может, ты плохо его искала?
– Как это искала? Его не нужно искать. Если нет, значит, нет.
– Но как же?.. Насколько я понимаю, там несчетное число народа. Как можно узнать за несколько минут, есть он тут или нет.
– Ты смешной. Как собака знает, есть в лесу зверь или нет. Знает, и все тут! Чует!
– Ну ладно, допустим… А Верхний мир? Там как?
– Ой, хорошо! Тоже похоже на землю. Только лето… Или весна. Цветет все… – Шаманка долго молчала, и Бурышкин решил, что она заснула. И вдруг Катя снова подала голос:
– У каждый место есть свои духи. На Алтае свои, здесь свои. Я когда сюда поехала, двух своих самый сильный с собой позвала. Видел на мой шуба два лица? Они. Им тоже интересно в другой место побывать. Хотя они могут хоть куда ходить, но земля большой, всюду в одно время не будешь. Вот вместе и приехали. Но им тут не нравится. Ушли домой, почти сразу. Почему? Дух тоже свое место любит. Как бы дом. Тишину любит. А тут все крутится‑вертится, как в Нижнем мире. Зачем ему так? Он не хочет. Если надо крутиться, он в Нижний мир опустится. Но он не любит там быть. Провести может, но все время там сидеть не хочет. Он хочет на своем месте, к который привык. Лес, озеро – вот его дом. И я отпустила. Пускай идут. Но сама еще не хочу уезжать. Мне тут пока нравится. Все другое. Интересно. А духов и своих тут хватает. Вот я с ними и познакомилась. Вначале они привыкали ко мне, испытывали моя сила. Я говорю: служи мне! Некоторые не хотели, ругались… Откуда, говорили, ты взялась на наша голова. Я все равно заставила. И вот сегодня проверила. Как они мне помогать будут. Ничего, хорошо получилось!
– Скажи, Катя, почему не все духи живут в Нижнем мире? – задал Бурышкин вопрос, который его давно мучил.
– Разный причина. Кого‑то не пускают ни туда, ни сюда, вот он между небом и землей крутится. Кто сам не хочет, есть и такие. Но большинство ждет, когда о них вспомнят.
– Кто вспомнит, Катя?
– Кому надо. И вверху, и внизу, и здесь тоже.
– Как это понять: здесь?
– Может, они кому еще нужны. Человеку какому. Ну вот как мне. Если они на благо служат, им зачитывается. Если во вред – тоже.
– Значит, ты можешь помочь им обрести покой?
– Я не добрый и не злой. Вот как нож. Им можно хлеб резать, а можно и человек. Я только нож. В чьи руки он попадет, тот и решает их судьбу. Сегодня этой старуха помогла… Ну, не совсем помогла. Завтра какой плохой дело сделаю. Не от меня зависит.
– А от кого?
Шаманка вновь тихо засмеялась:
– Думаешь, не знаю, зачем ты меня сюда позвал? Знаю. Ты все слава ищешь. Не молодой юнош, а покоя не находишь. Первый хочешь быть. Как это называется? Суета! И что дальше случится, знаю. Так вот. Чужие судьбы зависеть будут от тебя и от тех, кто будет рядом с тобой. Ты о них еще не знаешь, но они скоро придут к тебе. Очень интересно будет. Тебе понравится. Поэтому я с тобой и сижу.
– Что будет? Расскажи подробнее! – подался вперед Бурышкин.
– Нельзя. Как русские говорят: «Много будешь знать, скоро состаришься».
– Да я и так старый.
– Не спеши, парень: все в свой время.

ГЛАВА 5

А теперь пришло время напомнить читателю о существовании нашего подающего надежды журналистика Пашки, то бишь Павла Мерзлова. Дни шли за днями, но ничего экстраординарного больше не случалось. Павел выполнял рутинную работу, строчил репортажи, заметки, информации и даже накропал материал (с претензией на аналитику) о влиянии погодных условий на рост преступности в Юго‑Западном округе столицы. Редактор материал одобрил, заметив: «Павел Борисович растет на глазах».
Однако события, случившиеся с ним, не шли из головы. И поделиться было опять же не с кем. Поручик Голицын, который натолкнул нашего героя на далеко идущие выводы, последнее время не расположен был вступать в дискуссии. Он вообще пребывал в упадническом настроении, поскольку шеф пригрозил немедленно его выгнать, если хоть еще раз заметит на работе в нетрезвом виде. Не употреблять алкоголь Поручик Голицын не мог, но пить свою обычную норму опасался, зная, что шеф сдержит свое слово. Малые дозы вызывали у него лишь озлобление и сильную жажду. Злоба и уныние были написаны на обычно добродушном лице. Даже усы, в иные времена лихо подкрученные, удрученно обвисли. На Павла он даже не смотрел, не без оснований видя в нем непосредственного конкурента, поскольку, сообщая Поручику Голицыну о намерении избавиться от него, шеф добавил, что редакции вполне достаточно одного хроникера уголовной тематики.
Но даже если бы отношения между ними оставались по‑прежнему теплыми, разве можно внятно рассказать о залитой кровью кровати, на которой он лежал рядом с трупом, а Павел не сомневался, что это действительно был труп. Или об этой троице монстров, представившихся сотрудниками правоохранительных органов. Как пил с ними на кухне абсент… Как потом трахался с этой лисой… или кошкой, кто она там… В галлюцинацию он не верил. С чего бы?.. В том, что это случилось на самом деле, Павел уже не сомневался. Даже мать заметила на его спине и плечах многочисленные царапины, идущие параллельно друг другу.
– Эта, твоя?.. – презрительно спросила она, имея в виду Лильку. – Ну и ну! Вот стерва!
И матери ведь не расскажешь о случившемся. Подумает: с катушек съехал сынок. Оставалась Лилька.
Раз они сидели в ночном баре, попивали пиво, болтали ни о чем.
– А тебе текила нравится? – ни с того ни с сего поинтересовалась девушка.
Павел даже поперхнулся:
– Ты это к чему?
– Что значит – к чему? Просто спросила. – Лилька щурила узкие восточные глазки и загадочно усмехалась.
– У меня с текилой связаны не совсем приятные воспоминания, – решился Павел.
– Какие, например?
– Да было тут одно дельце…
– Расскажи?
И репортер уголовной хроники стал повествовать о своих приключениях. К его удивлению, Лилька вполне серьезно отнеслась к его рассказу. Возможно, она просто выпила слишком много пива. Девушка подробно расспрашивала о деталях сексуального контакта с лисой, выпытывала пикантные детали. Но что он помнил? Лишь смутные ощущения. А слова о том, как Павел оказался рядом с трупом, и вовсе привели ее в нездоровый восторг. Журналист только поражался Лилькиной реакции.
– Вот бы мне испытать нечто подобное! – воскликнула экзальтированная малютка.
– Ты что, дура?! Не дай бог!
– А почему нет?! Как в том фильме… Как он там называется?.. Не помню… Она просыпается, а рядом… Прямо мурашки по коже!
– Так ты думаешь: это взаправду было?
– Ну, ясное дело. А ты сомневаешься?!
– Да кто же они такие?
– Понятно кто. Демоны!
– Однако! Так сразу и демоны.
– А кто же тогда?
– Ну, я не знаю… Возможно, это действие текилы…
– Скажешь тоже. При чем тут текила? Сам же рассказывал… В квартире произошло зверское убийство… Сначала хозяин зарезал жену, а потом себя. Так, кажется…
– И что из этого следует?
– Вот они и приходили… демоны!
Павел покрутил пальцем у виска.
– К нам в бутик одна дама заходит, – начала Лилька. – Из очень богатых. И вот она рассказывала девочкам… И я тоже слушала… Будто есть такие силы… не силы… в общем, как она выразилась, сущности, которые могут человека… того…
– Бандиты, что ли? Киллеры?
– Скажешь, киллеры! Дурачок. Не киллеры вовсе, а эти самые…
– Да кто?! Говори толком!
– Давай лучше еще пива выпьем.
– Успеешь! Продолжай.
– Она говорила: допустим, тебя какой‑то мэн не устраивает. Скажем, достал. Ну, муж, например. Или, там, по бизнесу конкурент… Что ты в таком случае делаешь?
– Без понятия. Я не бизнесмен.
– Лох ты, Пашка. А еще в газете работаешь. Про криминал пишешь. Если тебе человек надоел, ты его заказываешь.
– Это я знаю…
– Нанимаешь какого‑нибудь быка или снайпера… Пиф‑паф, и нет земели. Но, которые в ментуре, ясное дело, начинают рыть. И в конце концов ловят исполнителя, а через него выходят на заказчика. Дошло?
– Чего ты мне азбуку читаешь? Все это я проходил.
– Так вот, – понизила голос Лилька. – Эта дама утверждает, что можно прибегнуть к помощи нечистой силы. Есть такие люди, они помогут…
– И что же эта нечистая сила требует взамен? За работу то есть? Душу, что ли? – ехидно ухмыляясь, спросил Павел.
– Вот и мы задали тот же вопрос… Она такая: можно, говорит, и душу, даже не свою, а вроде как чужую. И все, знаешь, смехом, смехом… Ну и мы тоже посмеялись.
– Выходит, шутила?
– Вот не знаю.
– А кто она вообще?
– Я же говорю: навороченная. На тачке с шофером ездит. Лет ей, может, тридцать, а может, и все пятьдесят. Выглядит очень даже… Чем занимается, не знаю. Надо думать, основное ее занятие, когда не на Канарах и не в Акапулько, по магазинам разъезжать. Таких сейчас много развелось. – Лилька чуть слышно вздохнула, но Павел услышал.
– Что, завидуешь?
Девушка пожала плечами:
– Иногда. Легко они живут.
– Ты думаешь?
– Уверена. Все их проблемы: у кого авто круче или у любовника член толще.
Павел засмеялся:
– А может, она лесбиянка?

– Ты знаешь, возможно. Она со мной вроде заигрывала. То по ручке погладит, то за плечико тронет… И с другими девочками тоже. Эти старые сучки охочи до новых ощущений. С другой стороны, таким что мужик, что баба… Пресыщенки!
– Кто у нее муж?
– Фиг его знает. Какой‑нибудь министр или олигарх. А может, криминальный авторитет. Она такая: мой Ванюша ни в чем мне не отказывает. Вся: сю‑сю, ню‑ню… Можно подумать, из графьев. А на самом деле бывшая лимитчица из какого‑нибудь Урюпинска.
– Послушай, эти ее разговоры про нечистую силу… Ты ей веришь?
– Бред!
– А вдруг правда?
Лилька с насмешливой жалостью посмотрела на Павла:
– Эти, крутые, чего хочешь наврут, лишь бы их уважали… Даже не уважали: просто обращали внимание.
– Слушай, а ты не можешь меня с ней познакомить? – неожиданно спросил Павел.
– С чего это вдруг?! – удивилась Лилька.
– Интересно пообщаться.
– С ней‑то? Да она дура дурой. Колхозница!
– Мне хотелось бы узнать: что стоит за этими разговорами о нечистой силе.
– Издеваешься, да?
– Кажется, я вышел на очень интересную тему. По‑журналистски, конечно, интересную. А вдруг ее рассказы имеют под собой какую‑то почву?
– Почву‑херочву, – передразнила Лилька. – Туфта это все! Цену она себе набивает. Крутизну изображает.
– И все же…
– Да пожалуйста. Познакомлю, ежели желаешь. Визитка ее где‑то валяется. Можешь к ней отправляться. Скажешь, мол, интересуюсь черной магией. Хочу с ее помощью сжить со свету одну взбалмошную девицу.
Павел засмеялся:
– Ну, чего ты несешь?! Если хочешь, поедем к ней вместе.
– А я‑то тебе зачем?
– Для отмазки. Что же я без тебя буду делать? А так действительно придумаю какую‑нибудь историю. Типа, хочу устранить конкурента. Помогите, и все такое. Тем более она тебя знает. Ко мне доверия больше будет.
– Ну, ты даешь! Кого это хочешь устранить? У тебя что, конкуренты появились?
– Какие у меня конкуренты. Так просто… Для проверки…
– А если сработает?
– Только что ты мне толковала обратное.
– Ну, мало ли… И потом, на кого ты все‑таки порчу напустить собираешься?
Павел задумался. Да, на кого? Нужно, чтобы выглядело правдоподобно. Где взять подходящий объект? Допустим, потребуют внятных обоснований?.. А если представить Поручика Голицына? Вполне допустимый вариант. Он действительно в некотором роде конкурент, заслоняет продвижение по служебной лестнице…
«Но ведь человек‑то вполне безобидный, – подала голос совесть. – И тебе нисколько не мешает. Тем более его скоро выгонят безо всякого колдовства».
«Так ведь никто Поручика Голицына на самом деле устранять не собирается, – возразил сам себе Павел. – Он просто нужен в качестве вещественной фигуры. Ведь не на редакционного вахтера дядю Ахмеда наезжать? Сразу раскусят. Да и не существует никакой нечистой силы. А он, Павел, если действительно нащупает нить, может сделать весьма недурственный материалец. Его заметят…»
– Есть подходящий человечек, – наконец произнес он.
– Кто такой? – полюбопытствовала Лилька.
– Поручик Голицын.
– Кто‑кто?!
– Одного сотрудника нашей редакции так величают. Пьяница и бездарность. Вообще‑то его зовут Скуратов Юрий Николаевич. Он тоже пишет на криминальные темы…
– И тебе его не жалко?
– Что значит «не жалко»? – внезапно рассердился Павел. – Не надо мне лапшу на уши вешать! Сама же утверждаешь: все это бред!
– А вдруг сработает?
– Как ты себе это представляешь?
– Ну, не знаю… – Лилька допила свое пиво и выразительно покрутила между пальцами пустой стакан. Разговор начал ей надоедать.
– А потом, деньги нужны, – продолжал развивать свою мысль Павел. – Как я понимаю, деньги немалые. А у меня их нет. В последний момент я просто откажусь, сославшись на отсутствие нужной суммы.
– Слабый аргумент. Ты же слышал поговорку бандитов: «вход – рупь, выход – два». Поставят на счетчик – и привет! Лучше не связывайся. Тебе что, тем мало?
– Вот, сама заинтриговала, а теперь в кусты.
– Я что… Хочешь, пожалуйста, познакомлю. Только чтобы потом боком не вышло.
– Успокойся. Все будет о’кей! – заверил Лильку обрадованный Павел.
– Ладно, под твою ответственность, – непонятно выразилась девушка. – Тогда так. К концу недели у нас ожидается новое поступление тряпок. Наверняка эта мадам появится. Вот я к ней и подкачу, вроде в гости желаю. Посетить, так сказать, с визитом. Сразу выкладывать, зачем и почему, естественно, не буду. И про тебя пока объявлять не стану. Устраивает?
– Нормально.

Через пару дней Лилька позвонила и назначила свидание в баре.
– Видела ее, – сразу же сообщила девушка. – Сказала: хочу к вам в гости, вроде как в шутку. Эта сучка обрадовалась, видать, действительно розовая. А может, острых ощущений жаждет. А я такая: разговор давешний помните?.. Про черную магию?.. Она такая: помню, конечно. Говорю: хочу потолковать на этот счет. Она такая: да очень просто. Охотно соглашается, заметь. Словно дело идет о чашке кофе со сливками. Туфта, по‑моему…
– Сказала, что со мной придешь?
– Что я – дура?! Естественно, нет. Назначено рандеву на завтра. Как раз у меня выходной. Ожидают к вечеру, часов в шесть. Так что готовься к расходам.
– То есть?
– Не поедешь же с пустыми руками. Возьмешь коробку эклеров. Ну и живет она далече. Так что расход на тачку. Потянешь?
– Раз такое дело…
– Ну и отлично.
Обитала дама действительно далековато, в элитном поселке по Минскому шоссе. Таксист, урод, узнав, куда ехать, запросил втридорога, и Павел в который уж раз пожалел, что не имеет личного транспорта. Пока медленно двигались по Москве в густом потоке автомашин, Павел даже чуть вздремнул. Лилька сидела рядом с шофером и время от времени игриво взвизгивала: шофер непрерывно рассказывал анекдоты. В салоне, не мешая болтовне водилы, тихо играла музыка, было тепло и уютно. А за окном все та же слякоть, мокрый снег, который едва успевали соскребать «дворники».
Наконец вырвались на загородный простор. Машина понеслась с приличной скоростью, и сон с Павла почти тут же слетел. Он прислушался к трепу таксиста: анекдоты, которые тот травил, в большинстве с бородой, но попадались и незнакомые. Впрочем, Павел вновь отвлекся. Настроение почему‑то было неважным. Скорее всего по причине некоторой неопределенности и двусмысленности ситуации. Журналистское расследование, так он для себя обозвал задуманное, больше походило на глупую шутку. Сейчас эта дамочка посмеется над наивной парочкой. Взбредет же в голову, что человека можно извести с помощью сил нефизического свойства! А может, Лилька с ней в сговоре, и они в два голоса будут издеваться над ним.
Лилькин мобильник вдруг зазвонил, и девушка как ни в чем не бывало сообщила, что уже подъезжает. И действительно, через пять минут машина остановилась подле могучих металлических ворот, способных противостоять натиску танка.
– Приехали, – сообщила Лилька. Павел расплатился, и настроение у него еще более ухудшилось. За отданную таксисту сумму он должен работать почти неделю. Ну, да ладно. Он подхватил пакет с эклерами и остановился перед калиткой. Лилька нажала кнопку вызова.
– Кто это с тобой? – послышалось из динамика домофона.
– Приятель, – как ни в чем не бывало отозвалась Лилька.
Павел заметил над воротами поблескивающий зрачок видеокамеры.
– Мы так не договаривались, – в металлическом голоске, шедшем из домофона, отсутствовали какие‑либо интонации. – Ты должна была приехать одна.
– Боялась без сопровождающего, – нашлась Лилька.
– А он кто?
– Корреспондент. Работает в «Курьер‑экспрессе».
– Журналист?! Еще не хватало! Зачем ты его притащила?
– Я уже сказала.
– И только? А тебе он кто?
– Бойфренд.
Павлу послышался сдержанный смешок.
– Ну, так как? – раздраженно спросила Лилька. – Вы нас не примете?
– Ладно уж… Заходите, коли приехали.
Калитка распахнулась. Они прошли на просторную площадку перед большим, вычурной архитектуры, домом, похожим на маленький замок, с башенками и стрельчатыми окнами. Высокое крыльцо и два окна первого этажа были ярко освещены. Где‑то в доме залаяла собака.
Лилька поднялась по ступенькам крыльца и ударила металлическим кольцом во входную дверь. Та тотчас отворилась. На пороге стояла высокая женщина, а за ее спиной крупный мужчина. Оба внимательно разглядывали прибывших.
– А вот и мы, – игриво произнесла Лилька.
– Что ж. Прошу пожаловать.
Павел вошел и первым делом оглядел хозяйку. Перед ним была весьма привлекательная брюнетка лет тридцати‑сорока, с бледным холеным лицом, облаченная в черный шелковый халат с вытканными бледно‑розовыми и лиловыми ирисами. В первую минуту Павлу показалось, что они уже где‑то встречались. Лицо дамы выглядело холодновато‑приветливым. Мужчина, напротив, смотрел весьма настороженно.
– А позвольте‑ка документики ваши, – неожиданно обратился он к Павлу. «Всюду холуи требуют документы, – насмешливо подумал журналист и протянул редакционное удостоверение. – Уж конечно, это не хозяин дома, а скорее всего охранник».
– Может, не нужно, Николай? – неуверенно произнесла женщина, но крупный внимательно изучил удостоверение, а потом остро взглянул в лицо Павла.
– Познакомьтесь, – все так же игриво произнесла Лилька и указала на хозяйку. – Светлана Петровна…
– Можно просто Света.
– А это… – Лилька назвала Павла полным именем. В эту секунду журналисту показалось: женщины как будто едва заметно перемигнулись.
– Вы уж извините за подобный прием, – принялась оправдываться Света. – Я ждала одну Лилю, а тут незнакомый мужчина… Живем мы, можно сказать, за городом, и, хотя поселок наш охраняется, народ вокруг бродит разный… Ты, Николай, пока свободен… И позови Ксюшу. Вы раздевайтесь и проходите.
– Это вам. – Павел потянул хозяйке коробку с эклерами. Та, не глядя, сунула ее Николаю.
Они вошли в огромный полутемный холл, который освещался лишь пламенем горящего камина. Хозяйка щелкнула выключателем. Под потолком вспыхнули матовые плафоны. Павел окинул взглядом помещение. Напротив камина стоял низкий массивный столик на мощных ножках в виде львиных лап, перед ним два кожаных кресла. В двух углах холла горки с дорогой посудой и фарфоровыми безделушками. На стенах картины в массивных рамах и пара крупных, поблескивающих старой позолотой икон. Висело здесь и несколько вычурных сабель и мечей, декорированных под старину, но, судя по дешевому блеску эфесов, изготовленных совсем недавно. На паркетном полу лежало несколько небольших ковров. Слева от камина высились темные рыцарские латы. Справа – телевизор с громадным экраном. Словом, холл обставлен в традиционном «новорусском» стиле.
– Садитесь. – Хозяйка указала на кресла, а сама устроилась на низком пуфике. – Так вот и живем, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – Скукота. Разве что в гости кто забредет, вот как вы.
Вошла приятная полноватая женщина, вопросительно посмотрела на хозяйку.
– Кофе нам организуй, Ксюша, – приказала Светлана Петровна. – Ну, и все остальное… А может быть, кто‑то желает чай? – Она вопросительно посмотрела на Лильку и Павла.
– Нет, кофе, пожалуйста, – в один голос произнесла парочка.
В один миг на столике оказались три пузатых хрустальных бокала, бутылка армянского коньяка и бутылка красного французского вина, на этикетке которого красовалась готическая надпись «Chateau La Croix – Bourgogne», закуски в виде миндаля, арахиса и соленых фисташек, тарелочка с сыром и привезенные гостями эклеры. А также три чашки обжигающего ароматного кофе.
Хозяйка на этот раз не стала интересоваться вкусами гостей, она плеснула в два бокала коньяка, а себе налила вина доверху.
– Итак, за знакомство, – произнесла она, обращаясь только к Павлу, и разом проглотила половину содержимого своего бокала. Журналист даже поразился такой прыти. Выпили и остальные. Коньяк оказался весьма неплох. – Живем… – вновь неопределенно повторила Света. Допила свой бокал и бросила в рот горсть орехов.
«Возможно, она алкоголичка, – мелькнуло в голове у Павла. – Пить ей не с кем, вот она и заманивает к себе гостей».
– А муж ваш… – попытался он завести разговор.
– Муж?! Зачем он тебе?
– Так просто спросил…
– Он уехал… – невнятно произнесла Света. Потом спохватилась: – Ванечка, понимаешь ли, бизнесмен. На месте не сидит. Сегодня здесь, завтра там… Как матрос… – Она хохотнула. – Под лежачий камень, говорит… – Света сделала многозначительную паузу, – не нассышь! Поговорка у него такая. – Хозяйка громко и бесцеремонно захохотала. Лилька прыснула. Вежливо улыбнулся и Павел. Он уже понял – нравы тут действительно простые. Между тем Света вновь наполнила свой бокал, потом добавила коньяка гостям. – Между первой и второй – перерывчик небольшой, – многозначительно произнесла она и вновь отпила половину.
«Доза, что ли, у нее такая? – недоумевал журналист, сделав солидный глоток из своего бокала. – Так она сейчас нажрется, да и нас напоит. Но, безусловно, коньячок весьма…»
– Тебя как зовут? – спросила Света, обращаясь к Павлу. – Я чего‑то не расслышала. Ах, Павлуша!.. Хорошее русское имя. Ты, значит, в газетке работаешь? Писака. Ну, не обижайся, я по‑простому. Ничего, симпатичный. Лиля, он как, хорош? В постельке, понятно… Бойфренд твой?
– Нормальный, – бойко отозвалась Лилька. – На уровне.
– Повезло, – завистливо произнесла хозяйка, – а вот мой… – Она сморщилась. – Конечно, нужно выбирать что‑то одно: либо деньги, либо… – Она произнесла непечатное слово. – Я выбрала первое. Потому как были бы деньги, а… найдется. – Она вновь захохотала. – Мой Ванечка к этому относится с пониманием. По первости, правда, орал. Убить грозился. Но ничего, привык.
«Если она наберется, разговора не получится, – кумекал Павел. – Может, пора?» И толкнул Лильку ногой. Та вопросительно посмотрела на него, не понимая причины пинка.
– Вы чего перемигиваетесь? – поинтересовалась хозяйка. – Еще выпить желаете? Так пейте! Я пока воздержусь.
Она закинула ногу за ногу. Полы халата разошлись, и Павлу показалось: на хозяйке не надето нижнее белье. «Однако! – подумал он. – Уж не sex ли party изначально подразумевалась? Ну и Лилька, зараза! Скорее всего она тут уже бывала. Возможно, даже не раз. Ну да ладно. Нужно самому начать разговор».
– Мне Лиля рассказывала…
– Ах, да… – спохватилась Лилька. – Вы, Светлана Петровна, как‑то раз, в магазине, помнится, делились…
– Сроду ни с кем не делилась, – оборвала ее хозяйка.
– Упоминали то есть…
– Про то, что любого человека можно… э‑э… извести… – вновь вступил в разговор Павел.
– Извести? Что значит извести? Может, известить? О чем, позвольте, известить?
– Не известить, а именно извести. То есть устранить физически…
– …С помощью черной магии, – подсказала Лилька.
– А, закопать… – Светлана Петровна вдруг, как показалось Павлу, мгновенно подобралась. – А тебе зачем? На кого зуб имеешь?
– Это не я, а вон он. – Лилька ткнула пальцем в Павла. – На работе у него проблемы.
– Душат?
– Вроде того, – со всей возможной в этот момент грустью произнес Павел.
– И кто же?
– Коллега. Дорогу заслонил.
– Ага‑ага. – Светлана Петровна взяла со стола бутылку и встряхнула ее. Убедившись, что емкость пуста, она крикнула: – Ксюша! – и когда приятная женщина явилась на зов, приказала: – Неси еще одну! Ну что тебе на это сказать, Павлуша, – после длительной паузы произнесла Светлана Петровна. – Можно, дорогой, попробовать. Только… – Она опять замолчала. В этот момент явилась Ксюша с новой бутылкой бургундского и принялась ее откупоривать. Разговор опять прервался, поскольку все внимательно следили за манипуляциями служанки. Потом Светлана Петровна вновь наполнила свой бокал, сделала пару глотков, отставила бокал в сторону. – Только я бы не советовала, – наконец закончила она свою мысль.
– Почему?
– А вот послушай. Была у меня подруга одна… Валька. Такая шебутная девка, бойкая, значит, не в пример мне. Мы в свое время вместе с ней в Москву из Плутаева подались. Родились мы, знаешь ли, на Волге. Городишко маленький, Плутаев‑то. Парней приличных нет, работы приличной нет, дыра, словом… А мы с Валькой учились в одной школе. Там, в Плутаеве, школ‑то всего две. Одна – новая, вторая еще при царе построена. Вот мы – в которой при царе. Я училась плохо, а Валька хорошо. Но мы дружили, потому как были самые красивые девки в школе. Обычно такие друг друга терпеть не могут, а мы – прямо не разлей вода. Ну вот, школу кончили. Куда дальше? В Кострому, в Ярославль?.. Поедем в столицу, говорит Валька, в театральный институт поступать, авось не пропадем. Ну и рванули. Конечно, ни в какой театральный мы не попали, но столичной жизни маленько вкусили. Какой уж тут Плутаев, где по улицам козы бродят. Дальше устроились на работу… Куда, и говорить не хочется. Живем в общаге, можете себе представить! Это мы‑то, на парном молочке взрощенные! От «оканья» старательно избавляемся, не оставив мечту стать артистками. Конечно, ребята знакомые появились. Валька, недолго думая, выскакивает замуж за одного парнишку из богатеньких. Такого, знаете, как сейчас говорят, «ботаника». В очочках круглых, только школу кончил, в институте Губкина на нефтяника учится. Валька красивая девка была. Как говорится, кровь с молоком. Круглолицая, сероглазая, румянец во всю щеку, вот он и втюрился. Коса, между прочим, у нее сохранилась. Ну прямо Наталья Андрейченко в фильме «Сибириада». А у Вальки, нужно заметить, в Плутаеве парнишка имелся. Не то чтобы ухажер, но воздыхатель. Она девка была норовистая и себя высоко ставила, а этот паренек – так, ничего особенного. Валька, может, раз всего с ним‑то и прошлась. И ничегошеньки меж ними не было. Короче, этого пацаненка вскорости после нашего отъезда в армию забрали, а через год Валька вышла замуж за своего очкарика. Ничего она этому плутаевскому пареньку не обещала, тем более ждать, а он ей все письма жалостливые писал, в большинстве в стихах. Теперь Валька живет в хорошей московской квартире, муж, даром что «ботаник», на руках носит, а свекор и свекровь, что немаловажно, в ней души не чают, поскольку у снохи уже живот растет. Пылинки, можно сказать, сдувают. Все замечательно! И тут объявляется этот, плутаевский… Нашел ее в Москве, можете себе представить. И сразу с претензиями. А Валька его, конечно же, обрезала: «Я тебе ничего не обещала, а то, что пару писем в армию написала, то по доброте, хотела, чтобы ты служил спокойно». В общем, увещевать пыталась. Но тот ни в какую. Моя – и все! Нужно сказать, Валька замуж девушкой вышла, так что у мужа никаких претензий. А солдатик этот приспособился в парадном околачиваться. Что ни день, у окна стоит, Вальку поджидает. Другой бы, скажем, мой Ванечка, этого плутаевского с лестницы спустил, а «ботаник» не так воспитан, да и интеллигент. Валька вначале и так и так с воздыхателем объясниться пыталась. И увещевала, и стыдила, и угрожала. А тот: «Разводись и за меня выходи». Упрямый парнишка. Ситуация, конечно, складывается двусмысленная. Валька, бедолага, не знает, как ее разрулить. Из этой квартиры съехать – так он и в другую припрется. И вот она вдруг вспомнила рассказ своей бабки о подобной истории, случившейся в ихнем же семействе в незапамятные времена. Видать, по наследству передалось. Тогда помогла старушка – ворожея. Отвадила парня, как его и не было. Так сказать, «отсушила». И Валька решила съездить на родину, в Плутаев, поискать ворожею, которые, как она знала, в Плутаеве водились. Взяла своего нефтяника, дело было летом, и вперед. Прибыла домой, бабушка ее еще жива. Рассказывает про свою беду. Та говорит: «Помогу, сведу к Лешачихе». Колдовку так звали. Та охотно взялась за дело, чего‑то там пошептала, пошептала… И, понимаешь, нашептала! Валька с нефтяником живет у своих родителей, и вдруг Плутаев облетает страшная новость. Парнишка этот, который Вальку безумно любил, того… Поезд его раздавил! После армии он устроился на железную дорогу, на станцию Москва‑Сортировочная. Не то стрелочником, не то составителем… И вот – трагедия. Вальку нашу так холодом и обдало – не она ли причина его смерти? А о том, что она ходила к ворожее, никто, кроме ее бабки родной, не знал. Парня этого в Плутаев хоронить привезли. Народу собралось – тьма! Валька идти не хотела, но что‑то словно толкало: сходи да сходи! И она пошла. Никто на нее не обратил внимания, потому что про их отношения мало кто и знал. Смотрит: лежит паренек, который ее без памяти любил, в гробу как живой. Наклонилась к нему, вроде попрощаться, и вдруг слышит: «Я теперь всегда с тобой буду». Обмерла наша Валька, стоит белым‑бела, только губы трясутся. Как в обморок не грохнулась…
Светлана Петровна сделала паузу и потянулась за бокалом.
– А дальше что?! – сгорая от нетерпения, спросила Лилька.
– Так и стал к ней являться, – невозмутимо сообщила хозяйка. – Сначала почти каждую ночь, а потом все реже.
– Где являться? В этом самом… как его… Плутаеве?!
– Зачем в Плутаеве. В Москве, естественно.
– А она что?
– Да ничего. Сначала жутко было, а потом привыкла. К тому же, кроме нее, никто другой паренька не видел. Рассказывала: придет и стоит в углу комнаты. Валька‑то к религии раньше – никаким боком, хотя и крещена была, а тут вдруг уверовала. Икон в комнате понавесила, в церковь стала ходить, за упокой этого паренька свечки ставить. Он походил, походил и отвязался.
– А может, эта ваша Валька с катушек съехала? – не отставала въедливая Лилька. – Постродовой психоз или что‑то в этом духе. Кстати, от чего она умерла?
– Почему умерла? Жива она, здорова. Сейчас где‑то на Северах со своим нефтяником обитает.
– Тогда я не понимаю…
– Ты выпей коньячку, Лилечка, – ласково предложила хозяйка.
– Погодите, Светлана Петровна, с коньяком! Зачем вы нам голову морочите?! Вставай, Павел! Домой поедем.
– Почему вдруг?! – всполошилась хозяйка.
– Мы к вам по делу приехали, а вы нам «уши трете».
Светлана Петровна поднялась с банкетки и подбросила в камин пару поленьев. При этом ее заметно качнуло.
– Пьяна, – вслух произнесла Лилька и взглянула на часы. – Пойдем, Паша, домой. Пока то да се, пока доберемся…
– Так оставайтесь у меня, – предложила гостеприимная хозяйка.
– Нет уж, спасибо! Мы как‑нибудь сами… Приехали к ней за советом, а в результате облом. Что и следовало доказать. Болтать складно нынче все научились.
Павел поднялся. Ему было и скучно, и жалко потраченных напрасно денег.
– Стойте! – завопила хозяйка. – Не уходите! Не бросайте меня одну.
– В доме есть люди, – заметил Павел.
– Какие это люди… Прислуга! – презрительно произнесла Светлана Петровна.
– А вот мы не нанимались, – съязвила Лилька. – Мы свободные люди. И приехали к тебе, Светка, за советом и помощью, а ты нас водку жрать заставляешь.
– Не водку, а коньяк.
– Какая разница?! По делу толковать не хочешь.
– Ну, Лилечка, не уходи… Пойдем наверх.
– Ага, знаю я твои штучки. Брысь, подруга!
– Хорошо, если я вам расскажу, пойдешь?

– Посмотрим.
– Только предупреждаю, тебе же хуже будет! – На этот раз Светлана Петровна обращалась исключительно к Павлу.
– Ничего, он не из пугливых, – отозвалась Лилька.
– Но мне нужно сначала переговорить.
– Бери телефон и звони.
– Ну, если ты настаиваешь…
Хозяйка нетрезвой походкой вышла из холла.
– Кажется, дело сдвинулось, – шепотом произнесла Лилька.
Светлана Петровна вернулась с трубкой и записной книжкой в руках. Долго листала страницы в поисках нужного номера, наконец нашла. Разговор был короток и словно скомкан. Никаких имен Светлана Петровна не называла, просто сообщила, что некий молодой человек просит помочь. На другом конце провода, видно, спросили: «Кто такой?» – «Журналист», – сообщила хозяйка. Похоже, это сообщение не произвело особого впечатления. Потом, похоже, поинтересовались: кто является объектом устранения, потому что хозяйка сообщила: «Коллега по работе». Дальше Светлана Петровна в основном слушала. И лишь в конце произнесла фразу, смысл которой Павел вовсе не понял: «В случае чего, придется оформлять по первой категории». Что подразумевалось под «первой категорией», он спрашивать не решился.
– Ну, вот все и определилось. Можешь идти и договариваться, – сказала Светлана Петровна. – Адресок я сейчас напишу. Одно непременное условие. Ты должен принести туда какую‑нибудь часть этого твоего… Ну, врага!
– Какую часть?! – опешил Павел.
– Я не знаю. Часть тела… Волосы, может, обрезки ногтей.
Лилька хмыкнула.
– Да как же я добуду эту самую часть?!
– Мое какое дело. Как хочешь, так и добывай. Это ведь тебе нужно. Неужели трудно отрезать у человека прядь волос? Придумай что‑нибудь… Ну, да ладно… Хватит чепухой заниматься. Давайте развлекаться.

ГЛАВА 6

Явившись в понедельник на работу, Павел был с порога огорошен командой ответственного секретаря:
– Так – Мерзлов – замечательно! Срочно отправляйся… – Он определил дислокацию. – Как раз по твоей части. Только что звонил информатор… Классненькое преступление, просто пальчики оближешь! Тринадцатилетний мальчишка, в седьмом классе учится, расправился с собственной семьей. Отца укокошил, мать, бабку, кажись, вместе с дедом, еще там кого‑то… Всего пять человек!…А сам в настоящий момент стоит на крыше дома своего. На карнизе то есть… Дом, между прочим, четырнадцатиэтажный. Прыгнет – в лепешку! Так вот, бери фотокора, машину и мчитесь туда! Если мальчонка все‑таки спрыгнет, постарайтесь запечатлеть. Если сам прыжок не удастся зафиксировать, тогда снимите то, что от него осталось. Побольше жути. Ударные снимки оплачиваются вдвойне. Вам целиком оставлена первая полоса. Кровь из носа!.. Нужно опередить конкурентов. Жмите! Тут недалеко.
Темп был задан. Через двадцать минут они прибыли на место событий. На тротуарах, на газонах и прямо на обочинах проезжей части стояли люди и, задрав головы, таращились куда‑то вверх. Выскочивший из машины Павел тоже посмотрел в ту же сторону. На парапете крыши замерла по стойке «смирно» маленькая фигурка.
– Вижу его отлично! – воскликнул фотокор Владимир Михайлович, наведя на мальчика мощный телеобъектив.
– Снимай!
Но опытному Михалычу указания не требовались. Он уже щелкал «Никоном».
– Дай глянуть? – попросил Павел.
– Нечего тут, – ворчливо произнес Михалыч. – А если он сию минуту скаканет? Нет уж… В конторе снимки посмотришь, а сейчас иди, добывай информацию.
Пренебрежительный тон, которым разговаривал с ним фотокор, задел самолюбивого Павла, но по сути Петрович был прав. Нужно работать, а не зевать по сторонам. Павел осмотрелся. Несколько милицейских машин и две «Скорые помощи» стояли у самого подъезда, тут же переминались с ноги на ногу высокие начальники. Павел протиснулся поближе.
– Не прыгнет, – равнодушно заметил грузный полковник в распахнутой куртке. – Побоится. Жидковата нынешняя молодежь. Степанов, ну‑ка, дай мегафон. Вова! Вова Никулин! – пронесся над толпой металлический глас. – Не усложняй ситуации, слезай оттуда! – Полковник сунул мегафон высокому старлею и взялся за рацию: – Ну, как он? – спросил он, видимо, у того, кто находился на крыше.
– Плохо, – отозвались сверху. – На уговоры не поддается. Только мы приближаемся, готовится к прыжку.
– Вот что нужно, – сказал полковник одному из подчиненных. – Дуй‑ка в школу, где этот Вова учится, и привези его классного руководителя.
– Товарищ полковник, – выскочил вперед Павел и сунул под нос начальника диктофон. – Я – корреспондент газеты «Курьер‑экспресс». Будьте добры, представьтесь и расскажите: что тут происходит?
Полковник взглянул на Павла, как на дохлую мышь, и сквозь зубы произнес:
– Сам, что ли, не видишь. Придурок этот малолетний залез на крышу и сейчас оттуда сиганет к нам в гости. А до этого бойкий малютка перебил всю свою родню.
– Каковы же причины?
– Следствие разберется. Да убери ты, к чертовой матери, свой диктофон! Обычная бытовуха. Мальчишка, по свидетельству знающих его, капризный, истеричный… Родители ему пообещали купить какую‑то там доску для катания с гор. Симонян, как называется? Да, сноуборд. Вот из‑за этого сноуборда он их и порешил. У всех, говорит, есть, а у меня нет! Так он нашим ребятам там, на крыше, – полковник указал дланью вверх, – разъяснил мотив своих действий. Дальше происходило следующее. Отец, понимаешь, на кухне с другом выпивали вечером. Мальчонка, видать, завел разговор об этом своем сноуборде, да не вовремя. Слово за слово… Ну, сам понимаешь…
– Откуда у него пистолет?
– Самоделка. Из газового переделан… Вот я бы этих в Думе, которые ратуют за свободное ношение нарезного оружия, сюда пригласил. Пусть бы посмотрели, к чему это приводит. Короче, он отца с другом пристрелил, а потом и мать… Может, и не хотел… Кто теперь узнает. Соседи слышали выстрелы, но значения не придали. Сейчас петарды кругом хлопают… Значит, парнишка сгоряча пристрелил троих, а потом, видать, вовсе в раж пришел, а может, ополоумел от содеянного. И ничего лучшего не придумал, как прирезать деда и бабку. Они уже спали. Вот он их сонных и прикончил. Всю ночь он в одной квартире с трупами просидел, видать, думал: что дальше делать. Ну и надумал – вылез на крышу. Сосед утром пошел на работу, смотрит, у Никулиных дверь приоткрыта. Он сначала позвонил, а потом, поскольку никто не откликался, вошел в квартиру…
– Сколько же он там стоит? – спросил Павел.
– Да черт его знает! Часа три точно.
– И какое ему грозит наказание?
Полковник пожал плечами:
– Суд решит. Но он – малолетка. Так что… – Он неопределенно помахал в воздухе ладонью. – Все, парень! Интервью окончено. Поезжай в свою газету, строчи материал, а у меня под ногами не путайся. Э‑э, вон его классную привезли, может, уговорит пацаненка.
Из милицейского «Форда» выгрузилась дама несколько растрепанного вида и устремилась к полковнику. Видимо, ей уже обрисовали ситуацию.
– Где он?! – воскликнула дама.
Полковник взмахом руки показал, где находится мальчик.
– Дайте мегафон, дайте скорее!..
– Вас как величать? – спросил полковник.
– Эльвира Борисовна.
– Вот что, Эльвира Борисовна, отправляйтесь на крышу и постарайтесь уговорить своего воспитанника спуститься и сдаться. Симонян, проводи! – Полковник вновь взял рацию. – Ну, как он там?
– Все так же. На уговоры не реагирует.
– Сейчас его классный руководитель к вам поднимется.
– А может, не нужно? Как бы не напортить. Мальчишка вроде приходит в себя.
– Она уже пошла. Ничего, не помешает. Держите меня в курсе.
– Учительница появилась на крыше… Так. Спрашивает у нас разрешения подойти к нему. Разрешить?
– Пусть подходит.
– Ясно. Она направляется к мальчику. Подошла… Ага, начала на него кричать.
– Скажите ей, чтобы поменьше разорялась. Не в классе.
– Она нас не слушает. Продолжает в том же духе.
– А мальчишка?
– Не обращает на нее внимания. Стоит, как замороженный.
– Ясное дело. Поторчи‑ка три часа на ледяном ветру. Вы к нему подойти можете?
– Попробуем. Он вроде приближается к ней. Эй, парень?!. Ты чего делаешь?! Он схватил ее!!! Тянет за собой!!! Ой!!! Ничего себе!!! Стой, парень, стой!!!
В этот миг Павел увидел, как от края крыши отделились два вцепившихся друг в друга тела. Дальше все происходило как при замедленной съемке.
– Ах… твою мать! – заорал полковник.
Собравшийся возле дома народ ахнул и взвыл. Сзади Михалыч непрерывно щелкал фотокамерой.
Оба тела грохнулись на землю одновременно, так и не расцепившись. Звук был такой, словно упали два тяжелых мешка с картошкой. Учительница оказалась снизу, а мальчик на ней. Голова Эльвиры Борисовны треснула, и в разные стороны полетели брызги крови и сгустки мозгового вещества. Толпа ухнула и рванулась к телам.
– Всем отойти! – заорал полковник, но его никто не слушал.
Павла притиснули почти к самым ногам несчастных, и от открывшегося зрелища его чуть не вырвало. Их руки и ноги были вывернуты самым нелепым образом. Черепная коробка классного руководителя раскололась, как орех, забрызгав все вокруг своим содержимым, вылетевший глаз прилип к шее мертвого мальчика…
Толпа напирала, и Павла чуть не опрокинуло на трупы. Но впереди всех, на карачках, стоял фотокор Михалыч и невозмутимо продолжал съемку.
Некоторое время люди с жадным любопытством пялились на распростертые тела, потом вдруг отпрянули, отвернулись и стали поспешно расходиться. Возле погибших образовалась странная пустота, даже милиционеры старались не смотреть в их сторону. Потом кто‑то принес старую простыню, и тела поспешно прикрыли.
С крыши спустилась группа захвата, состоявшая из двух молодых людей сурового вида. Один был в штатском, второй – в форме.
– Как же так?! – заорал полковник. – Вы куда смотрели?!
– Она как его увидела, – стал оправдываться тот, что в штатском, – сразу к нему и бросилась. А он словно ее и ждал. Вцепился и потащил за собой. Мы ей говорили: не ходи к нему.
Начальник в сердцах лишь махнул рукой.
– Я закончил, – сообщил Павлу фотокор. – Больше тут делать нечего.
– Нужно бы расспросить соседей, что за семья эти Никулины.
– Тебе это нужно? Полковник же все рассказал. Ты, кстати, фамилию его записал?
Павел кивнул.
– Не забудь упомянуть. Они это любят. Хотя в данном случае, возможно, и не стоит. Ведь с училкой – его идея. – Михалыч хмыкнул. – Сгубили бабу ни за понюх табака. Хотя кто тут виноват?.. Возможно, училка мальчишку еще в школе достала, а тут терять нечего. Одним мертвяком больше… – Фотокор сплюнул. – А снимки крутые получатся. Прямо конфетка! На Пулицеровскую премию тянут. И как они летели – снял, и как шмякнулись… Глаз этот выбитый на шее у парня! Блеск! Газетку из рук рвать будут. Потребую оплатить не вдвойне, а втройне. Смотри‑ка, коллеги прибыли. – Михалыч кивнул на подъехавшие «десятку» с надписью на боку «Дорожный патруль» и микроавтобус из «Московского комсомольца». – Опоздали ребятки. Долго спите. Поехали, Паша, в контору. Нечего тут валандаться.

Материал действительно получился сногсшибательным. «Слепил» его Павел весьма оперативно, а снимки Михалыча вызвали всеобщий восторг. Начальство от удовольствия потирало руки. Через несколько часов мальчишки‑газетчики хриплыми голосами орали на слякотных московских улицах: «Кровавая драма… Убийца собственной семьи унес на тот свет и свою учительницу… Роковой прыжок с крыши… Трагедия в семействе Никулиных…» и тому подобные завлекательные призывы. Люди охотно покупали «свежую мертвечину».
– Молодец, Мерзлов, – похвалил Павла главный редактор и крепко пожал руку. – Выходишь на оперативный простор. Хватка у тебя имеется. С понедельника повысим тебе оклад. А от этого пьянчуги, – сказал он, имея в виду Скуратова, – будем избавляться. Я сказал в бухгалтерии, чтобы тебе срочно выписали премию. Иди получай…
Павел получил сто баксов в конвертике и покинул редакцию в приподнятом настроении. Его ценят! Еще как ценят! Тут в сознании вспыли слова редактора про пьянчугу, а следом и события в доме Светланы Петровны. Да, погуляли неплохо, хотя ничего особенно шокирующего как будто не произошло. В спальне они еще немного выпили, потом он уснул и, что делали Лилька и Светлана, не видел. Когда на следующее утро проснулся, обнаружил себя рядом с похрапывающей Лилькой…
А адресок хозяйка ему все‑таки вручила. Адресок, из которого исходит смерть, если, конечно, ей можно верить. Сходить, что ли, туда? Ах да, нужно сначала добыть частицы естества предполагаемой жертвы. Скуратова он сегодня не видел… А вообще‑то жалко мужика. Конечно, никакой смерти Павел ему не желает. Наоборот, жалеет. Если выгонят, что Поручик Голицын будет делать? Ведь никуда же больше не возьмут! Стар, да и репутация… Кому нужен вышедший в тираж алкаш.
Размышления Павла переключились на сегодняшние события. Ведь готовая тема для аналитического материала. Что заставило подростка совершить столь тяжкое преступление? Только ли нарушение родителями своего обещания купить ему сноуборд? И с классным руководителем непонятно… Павел вспомнил слова спустившихся с крыши оперативников. Эти менты говорили: «Мальчишка словно ждал ее появления». Но откуда он мог знать, что она придет? Ведь Павел своими собственными ушами слышал, как полковник потребовал, чтобы ее привезли, а мальчишка‑то уже стоял на крыше. Конечно, этот самый Вова Никулин мог предположить нечто подобное, но уж больно сомнительно. Неужели он три часа мерз на крыше, поджидая именно Эльвиру Борисовну? Случайность? А может, нет. Нужно бы выяснить их взаимоотношения, а заодно порасспросить жителей дома о погибшем семействе. Возможно, выяснятся какие‑нибудь любопытные детали.
Павел взглянул на часы. В школу, наверное, уже поздновато, а с соседями потолковать – самое время. И он направился по знакомому адресу. По дороге Павел пару раз слышал вопли газетчиков: «Подвиги кровавого ребенка… Учительница стала жертвой малолетнего маньяка…» – и это наполняло сердце газетчика законной гордостью.
Возле дома, где еще вчера проживали Никулины, ничего не говорило о случившейся утром трагедии. Кровь и прочее – замыты, место падения посыпано свежим песком, только на стене, почти на уровне земли, Павел заметил несколько прилипших, уже успевших почернеть комочков.
Ее мозги, сообразил он, но задерживаться не стал и подошел к нужному подъезду. Люди в этом доме, видать, жили попроще, поскольку консьержки не имелось, но железная входная дверь была на замке. Павел с минуту потоптался, но тут появился жилец и вставил ключ в скважину. Павел пристроился сзади.
– Вы к кому? – подозрительно спросил мужчина.
– Я из газеты… – окрыленный удачей, небрежно отозвался наш герой, даже не сочтя нужным называть свое издание.
– По поводу сегодняшних событий? Как там мальчишки кричат: «Сумасшедший ребенок уносит с собой тайну кровавого преступления».
– Это я написал! – не удержался Павел.
– Гениально! – иронически усмехнулся мужчина. – А сейчас зачем пожаловали? Вроде все выжали.
– Хотел потолковать с соседями… Поглубже разобраться в истоках этого преступления.
– В истоках, значит? – Мужчина еще ехиднее заулыбался.
– Может, вы чего подскажете?
– Ага. Я подскажу, вы напишете и денежки получите. А мне – шиш!
Тут уж засмеялся Павел:
– Готов в случае удачи поделиться гонораром.
– Не знал я их. Нынче с соседями не больно общаются, тем более дружбу водят. Поднимитесь на седьмой этаж. Может, в соседних квартирах больше знают.
Пока ждали лифта, пока входили в него, мужчина молчал и только в воняющей застарелой мочой кабине презрительно бросил: «Падалью питаетесь». Пока Павел соображал, что на это ответить, лифт остановился, мужчина вышел, и Павел поехал дальше.
Действительно, на седьмом этаже одна из дверей была опечатана. Павел позвонил в соседнюю. Долго никто не открывал, потом послышались шаркающие шаги, и старушечий голос спросил: «Кто?»
Павел назвался. Ему ничего не ответили. Он вновь нажал кнопку звонка. И вновь ни звука. Ясно было: старуха стоит за дверью, но открывать не желает.
– И черт с тобой! – выругался журналист и перешел к соседней.
Тут открыли сразу, словно ждали его прихода. Разбитного вида деваха в полузастегнутом халате поинтересовалась, чего желает красивый молодой человек. Павел сообщил цель своего визита. Девица, игриво поводя глазками, сказала, что живет здесь недавно и никого вокруг не знает. А если молодой человек желает с ней познакомиться, она не возражает.
Но наш герой отклонил соблазнительное предложение и поднялся этажом выше. Но и здесь с ним никто не желал разговаривать. И Павел, взглянув на часы, решил отправиться домой.
Давно стемнело. Шел слабый снежок. Хотелось есть. В кармане лежала честно заработанная сотня долларов, можно было бы зайти в какой‑нибудь ресторан, однако злачных заведений на пути не попадалось. Зато он увидел школу. В самом здании было темно, но пара окон первого этажа освещена.
«Зайти, что ли? – нерешительно подумал Павел. – А вдруг кто‑нибудь там есть. Поговорить для очистки совести, чтобы завтра не тащиться. Времени уйдет от силы час…»
В просторном вестибюле было пустынно, лишь техничка лениво шуровала «лентяйкой».
– Директор на месте? – сурово спросил Павел.
Она сонно кивнула, даже не взглянув на него. Наш герой, сам не так давно закончивший школу, прекрасно знал, где находится соответствующий кабинет. В приемной тоже никого не было. Он отворил дверь. За столом сидела женщина в очках и что‑то писала. Она подняла голову и с равнодушным вниманием взглянула на Павла. Женщине было на вид лет сорок пять – пятьдесят, сохранившее некоторую привлекательность лицо портили только линзы очков, обладавшие весьма сильным увеличением, отчего ее глаза напоминали вытаращенные зенки морского окуня.
– Из милиции? – кратко спросила женщина.
– Из газеты, – так же односложно отозвался журналист.
– Ага. «Классная дама пала жертвой юного извращенца». Как же, слышали! – Губы директрисы презрительно скривились.
«Вся Москва уже, что ли, прочитала? – с некоторой досадой подумал наш герой. Его эйфория начала постепенно улетучиваться. – Сейчас скажет про падаль». Но директриса не стала изъясняться эпитетами, а старомодно спросила: что ему угодно?
– Возможно, мой материал вам не понравился, – осторожно начал он.
– Я его не читала, – холодно сообщила директриса.
– Откуда тогда?..
– На каждом углу вопят! Статья ваша, конечно же, принесет школе кучу неприятностей. Уже днем звонили из управы.
– Значит, вы считаете, что все дело в статье?
– Ничего я не считаю! Вернее, считаю: нужно проверять факты, да и вы, как мне кажется, не очень подходите для роли корреспондента.
– Это почему же?
– Слишком молоды.
Сейчас я ее немножко лягну, с удовольствием подумал Павел.
– А вы находите, что полностью соответствуете занимаемой должности? – со скрытой насмешкой спросил он.
– Вполне соответствую! – резко произнесла директриса.
– Но у других может появиться иное мнение. Вот вы как будто обвиняете меня в некомпетентности, а моей статьи даже не читали. Но ничего противоречащего фактам я не написал. Рассказал только то, что видел собственными глазами. И учительница вашей школы появилась там на моих глазах, и их падению я – свидетель. А сюда я пришел с намерением разобраться в причинах. И разговор начал именно с вами, а, скажем, не с техничкой. Написать, особенно в наше время, можно что угодно. А вот выводы, последующие за публикацией, могут быть не в вашу пользу.
– Не пугайте! – Тон директрисы был все еще задиристым, но Павел уже почувствовал в нем слабину.
– Всего доброго, – с ноткой угрозы сказал он. – Хотя, видит бог, я не желал ссориться. – И он направился к двери.
– Погодите, – послышалось сзади, – я вовсе не желала вас обидеть. Просто сегодня день такой… Все это так ужасно! – Директриса тяжело вздохнула.
Кажется, моя взяла, обрадовался Павел.
– Так мы поговорим спокойно? – вернувшись к столу, доброжелательно спросил он.
– Спрашивайте.
– Этот мальчик, Никулин?.. Дайте, пожалуйста, ему краткую характеристику.
– Обыкновенный ребенок. Тихий. Учился средне. Спортом не занимался. Авторитетом в классе не пользовался. Поэтому мы ужаснулись…
– А родители? Кто они? – перебил директрису Павел.
– Тоже ничего особенного. Достаток средний. Отец, по‑моему, инженер или что‑то в этом роде… Мать… – Она задумалась. – Довольно приятная женщина. Приходила ко мне как‑то раз. Она, кажется, в ателье работает… работала, – тут же поправилась директриса. – Какой все‑таки кошмар.
– По какому поводу приходила?
– В связи с поведением сына. Урок сорвал. Кстати, у этой самой Эльвиры Борисовны. Вот вам и причина!
– Вы же сейчас сказали, что он был тихим?
– В тихом омуте черти водятся. Вова Никулин это сегодня доказал.
– Но почему он сорвал урок? Что, кстати, преподавала Эльвира Борисовна?
– Историю… Мальчишке, видимо, хотелось чем‑то выделиться. Это произошло в самом конце прошлого учебного года. Нынешней весной… По‑моему, Эльвира Борисовна рассказывала своему шестому «Б» про религиозные войны во Франции. Католики, гугеноты… И все такое… Вдруг Вова Никулин затеял с ней спор…
– О чем?
– Толком уже не помню. Как будто про Варфоломеевскую ночь. Видно, Дюма начитался. Она – одно, Никулин – другое. И, представьте, сорвал урок! Эльвира Борисовна мне пожаловалась. А я решила принять меры и вызвать родителей. Она, правда, просила этого не делать, но я настояла. Дисциплина, знаете, прежде всего.
– И все же, какой вопрос стал предметом спора?
– Да не помню я… И какое это сейчас имеет значение?!
– Ну, хорошо. А покойная? Она что за человек?
– Эльвира‑то? Сорок лет, одинокая. Разведена. Детей нет.
– Вы словно анкету читаете, – усмехнулся Павел.
– Естественно. Я должна знать все о своих подчиненных.
– Крутенько. Вам бы не в школе работать…
– А где, молодой человек? Намекаете на органы. И там бы справилась, а пока тружусь на ниве народного просвещения! – гордо провозгласила директриса.
– Давайте вернемся к этой вашей Эльвире… э‑э… Борисовне.
– Работала она у нас третий год, а до этого… – Директриса замялась. – В каком‑то высшем учебном заведении Москвы.
– В каком именно?
– Запамятовала. Женщина она была довольно суровая. Ребят держала в ежовых рукавицах…Что, собственно, по нынешним временам и требовалось.
– Так где же все‑таки она учительствовала до вас? – настаивал Павел.
– Боюсь ошибиться. Нужно поднять учетную карточку, заглянуть в трудовую книжку. Секретаря сейчас нет, а ключи от сейфа у нее. Давайте договоримся так. Вы зайдете в любое удобное для вас время, ну, хоть завтра днем, и я познакомлю вас с документами. Но объясните: зачем вам это нужно?
– Хочу аналитическую статью написать.
– Аналитическую? Критиковать педагогов собираетесь?
– Нет, у меня другой замысел.
– Какой, позвольте узнать?
Павел замялся. Он и сам не мог четко сформулировать свою задумку. Да и раньше времени раскрывать свои планы постороннему человеку не стоило.
– Не хочу заранее раскрывать карты, – ответствовал он. – Но к педагогике, тем более к вашей школе он не имеет никакого отношения.
– Поверю на слово, – в первый раз улыбнулась директриса. И лицо ее стало даже приветливым. – Заходите завтра…И извините за некоторую резкость. Сами понимаете: настроение сегодня прескверное. – Она поднялась и протянула Павлу руку.
– Возможно, мне придется поговорить с кем‑то из ребят из класса, в котором учился Никулин. Вы не возражаете?
Директриса опять напряглась:
– Но вы обещаете мне, что не будете обличать нашу школу?
– Клянусь, – заверил ее Павел.

Следующее утро застало нашего героя в ореоле триумфатора. Не было сотрудника редакции, от корректора до ответственного секретаря, который бы не поздравил Павла с успехом. Даже Поручик Голицын, который продолжал пребывать в мрачном настроении, печально улыбнулся и пожал Павлу руку.
– Молодец, старик, лихо закрутил. Чувствуется моя школа, – тут же разбавил он комплимент. – А эти уроды не понимают… Выгонять меня собрались. Меня! Аса! Они пешком под стол ходили, когда я писал о деле «Мосгаз». Про убийцу Ионесяна то есть. А другие громкие процессы. Про Чикатило кто полосы давал?! Ясное дело, стар стал… Не нужен… Молодым везде у нас дорога, а старикам… – Он сложил пальцы правой руки в выразительный кукиш. – Хрен да маленько!.. Собственно, это ты подписал мне смертный приговор.
– Что вы, Юрий Николаевич! Как можно так говорить?! Так уж получилось. Я и не собирался подсиживать вас. – Павел почувствовал жалость к Поручику Голицыну. – Ведь и вы были молоды…
– Был, – печально отозвался Поручик Голицын и полез в стол. Привычно звякнуло стекло. – Ладно, брат. Не обижайся. За твой успех…
«Как же ты не собирался подсиживать коллегу, – язвительно поинтересовался внутренний голос, – если собираешься устранить его с помощью черной магии?»
«Но ведь это я так… – стал оправдываться перед самим собой Павел. – Для эксперимента. Никого я не собираюсь устранять. Все это – чепуха! Кстати, – вспомнил он, – нужно достать нечто вещественное, часть его организма. Как же это сделать?»
«Если не собираешься его устранять, тогда зачем тебе это? – вновь вступил внутренний голос. – Значит, все же – желаешь…»
«Эксперимент должен быть чист, – веско заметил Павел. – Получится, не получится – другое дело. Часть организма. Что это? Волосы, обрезки ногтей… Но как добыть, скажем, прядь? У него и так башка, считай, лысая. Каждая волосинка на учете. А ногти? – Павел взглянул на руку Поручика Голицына. – Вон они – обгрызены почти до корней». И вдруг его осенило: окурки! Ведь на них остается слюна… пусть засохшая, но тем не менее… Слюну используют в качестве вещественного доказательства, на основе ее составляющих можно идентифицировать личность. Чем не исходный материал?!
Павел нашел подходящий пластиковый пакет и, улучив момент, когда Поручик Голицын нетрезвой походкой покинул кабинет, высыпал в него половину содержимого Поручиковой пепельницы.
Пепел, окурки и затесавшаяся меж ними водочная пробка составляли основу естества Юрия Николаевича Скуратова.
Накатав парочку информаций, Павел решил покинуть контору и отправиться на поиски таинственных сил, сеющих смерть. Он вновь взглянул на бумажку с адресом. Ехать нужно было черт‑те куда, аж в Южное Чертаново. Имелся на бумажке и телефон. Павел снял трубку, даже не надеясь, что на другом конце провода кто‑нибудь присутствует. Однако ответили почти сразу.
– Приезжайте, – односложно сказал мужской голос после того, как Павел назвался.
И он отправился на поиски места, откуда исходит смерть.
В этом районе Павел до сих пор не бывал, но ничего нового для себя не обнаружил. Все те же многоэтажные извилистые «стены», просторные дворы, если, конечно, эти пространства можно назвать дворами, ряды «ракушек», однотипные детские площадки, на которых прогуливаются молодые мамаши с колясками.
Нужный дом он нашел довольно быстро, зато подъезд искал долго – так дом был огромен. Потом набрал на панели домофона номер квартиры «1001», поразившись странному сочетанию цифр, и поднялся на лифте на последний этаж.
Квартира, куда он попал, оказалась самой обычной двухкомнатной. И открыл ему самый рядовой гражданин в пузырящихся на коленях трикотажных штанах и голубой застиранной футболке с поблекшей надписью – «ЛДПР».
– Здоров, – отозвался он на осторожное приветствие Павла. – Проходи.
Комната, где, по‑видимому, вершились темные дела, тоже ничем особенным не отличалась. Достатком тут и не пахло. Допотопный сервантик, в котором сиротливо поблескивали разномастные рюмки и фужеры, продавленный диван‑кровать той же эпохи, что и сервант, коврик на стене, драный палас на полу. Перед диваном стоял журнальный столик, по форме напоминавший человеческую почку, на котором присутствовали блюда и напитки прерванного обеда, а именно: недопитая кружка с пивом и полуостывшие пельмени. Убогая обстановка никак не располагала к соприкосновению с оккультными тайнами.
Мужик в партийной футболке сделал приличный глоток из кружки, а потом отправил в рот любимый народом мясопродукт.
– Принес? – прожевав, спросил он.
– Чего? – не понял Павел.
– Ну это… На что колдовать…
«Ага, – дошло до нашего героя, – он требует вещественное обозначение будущей жертвы».
– Принес, – сказал Павел. – Только не знаю: подойдет ли?
– А что именно?
Павел извлек на свет божий пакет с окурками.
– Ну, ты даешь! – восхитился мужик. – Голова, однако! Молоток! Вот сообразил!
– Не годится, что ли?
– А хрен его знает! Я в этом, знаешь ли, не секу.
– А кто тогда?
– Тебе, братан, какая разница? Давай координаты этого твоего… Где пашет, кем, как звать, годков сколько?
Павел стал поспешно перечислять подробности жизни и деятельности Поручика Голицына.
Мужик поморщился:
– Мелковата фигурка.
– В каком смысле?
– Сморкач. Знаю я таких. Дашь по башке, и ножки вытянет. Интеллигентный алкоголик или алкоголический интеллигент, что, собственно, одно и то же. Угадал?
– Вроде… Только как же?.. Вы его что, физически устранять собираетесь?
– А то как?
– Я имею в виду: насильственным способом? Убить хотите?
– Ясное дело. А тебе разве другого нужно?
– Я думал: воздействуете чарами или не знаю, как там у вас называется…
– Не волнуйся… Как нужно, так и воздействуем. Оплата вперед.
– А сколько платить нужно?
– Сто баксов.
– Сколько?! – Павлу показалось, что он ослышался.
– Сто американских доллариев. Такие зелененькие бумажки.
– Это что же за цена такая смехотворная?
– Так и объект смехотворный. Да и денег у тебя нет. Только этот стольник и лежит в заднем кармане штанов.
– А вы откуда знаете?! – изумился Павел.
– Оттуда, дорогой, оттуда! Ты куда, братан, пришел? То‑то же! Не выступай. Иди домой и отдыхай, а дело делать предоставь нам. В течение месяца твой заказ будет выполнен. Хотя, по моему разумению, зря деньги отдашь. Этого Поручика Голицына и так на днях выгонят.
Павел от изумления разинул рот. Он и сам не понял, как в руке оказалась зеленая купюра. Однако через секунду она так же непостижимо перекочевала в ладонь мужика и мгновенно исчезла из вида. Мужик подмигнул Павлу и легонько толкнул его перстами в грудь:
– Все, голубь, вали…
В последнее время в жизни нашего героя происходило достаточно странных событий и встреч. Последняя не явилась исключением. Откуда этот босяк знает прозвище Скуратова? Почему с ходу дал ему столь исчерпывающую характеристику и как он узнал, что у него в кармане лежат именно сто долларов? Впрочем, если подумать, ничего странного тут нет. Сегодня – вторник. Они с Лилькой приехали к Светлане Петровне в пятницу. Тем же вечером она позвонила и сообщила о намерениях Павла. Те, с кем она общалась, вполне могли навести справки и о нем, и о Поручике Голицыне. Точно так же могли узнать и о вчерашней премии, никто из этого секрета не делал.
Павлу вдруг вспомнился объект его происков. Конечно, ни в какие колдовские примочки Павел не верил, однако, как правильно заметил мужик, над Поручиком Голицыным все равно сгустились тучи. Жалко, конечно, человека.
«Если тебе его жалко, то зачем ты на его голову дополнительные напасти насылаешь? – спросил внутренний голос. – Может, все‑таки лицемеришь? Хочешь навсегда убрать его с глаз долой?»
– Жалкий человечек, – вслух произнес Павел. На него удивленно обернулась проходившая мимо женщина.
«Жалкий или не жалкий, – вновь напомнила о себе совесть, – тебе‑то какое дело? Проживи столько, потрись всю жизнь на этой кухне, с тобой, может, не то случится. Журналист – по сути, убогая профессия, сродни профессии официанта. «Чего изволите?..» Что закажут, то в клювике и неси. А не понравится, морду горчицей намажут. Всю жизнь приходится обслуживать власть имущих. И, главное, все видишь, все знаешь… Но дальше прихожей не пускают. Как говорится: близок локоток, да не укусишь. Тут не то что алкоголиком станешь… Тот мужик, обитающий в тысяча первой квартире, дал своей будущей жертве четкое определение – сморкач. Но всегда ли Юрий Николаевич Скуратов был Поручиком Голицыным? Вот и думай, Паша: по тем ли рельсам ты сегодня катишься?»
«Но ведь для этого я и затеял все, – стал оправдываться Павел. – Имя нужно заработать… А то всю жизнь пинать будут. Напишу забойный материал, меня заметят…»
«Как знаешь», – отозвалась совесть и забилась в убогую каморку подсознания.

ГЛАВА 7

Бурышкин, как и большинство москвичей и гостей столицы, услышал о страшном преступлении, совершенном малолетним Вовой Никулиным, на улице из уст мальчишки, торгующего газетами. Он не выдержал и купил номер «Курьер‑экспресса». Дома прочитал натуралистическое описание событий, посмотрел на внушающие оторопь снимки и отшвырнул газету. Ничего нового для себя Никифор Митрофанович не вынес. Статья только подтверждала – времена нынче лихие и опасные. Однако что‑то заставило его через час вновь прочитать опус Павла. Бурышкин поначалу и сам не сознавал, почему он это сделал. Зацепило! Но что?
И только в третий раз, читая статью, он понял, почему вновь и вновь возвращается к ней. Вот это предложение в самом конце. Автор пытается разобраться в причинах преступления. Да, не купили мальчику сноуборд… Да, отец в присутствии постороннего человека, по‑видимому, стал издеваться над ним… Но вот журналист Мерзлов изрекает: «А может быть, есть в этом, да и во многих других преступлениях причинно‑следственная связь, так никогда и не выплывающая на поверхность. Возможно, существуют некие таинственные, проходящие сквозь века струны, колебание которых определяет наш сегодняшний кошмар».
«Интересный ход мыслей, – отметил про себя Никифор Митрофанович. – Может, посоветоваться с Катей? Каковы ее воззрения на этот вопрос?» И он обратился за помощью к шаманке. Для начала он вслух прочитал ей статью, поскольку Катя была неграмотна, потом показал фотографии.
Шаманка долго разглядывала жуткие снимки и даже зачем‑то понюхала газету. Потом спросила Никифора:
– Что хочешь знать?
– Тут корреспондент пишет… – Он процитировал вышеупомянутые слова Павла. – Как думаешь: есть ли в них доля правды?
Катя долго молчала. Ее плоское, словно вырезанное из репы лицо выглядело абсолютно неподвижным. Бурышкину даже показалось, что она не поняла вопрос. Наконец шаманка изрекла:
– Он, этот, который пишет, правильно говорит. Только он не понимает. Вроде случайно натолкнулся…
– На мысль?
– Да‑да. Сам толком не знает, о чем говорит. Но узнать хочет.
– А этот мальчик, который убил? Почему он это сделал?
– По газета не поймешь. Фотки ничего не говорят. Надо рядом с тело побыть. Тогда узнаем.
– Неужели что‑то можно выяснить?
– Почему нет. Очень даже легко можно. Только нужно быстро. Пока его вниз не забрали. Уплывет тень, тогда сложно. Могут не отпустить.
– А эта учительница? И про нее можешь узнать?
– Говорю, можно. Только быстро. Лучше сегодня.
Бурышкин почесал затылок. Все это чертовски интересно, вот только как договориться с моргом? Впрочем, у него везде знакомые. Нужно покопаться в записной книжке, может, и судмедэксперты отыщутся. И он занялся поисками. Для начала, конечно, позвонил на Петровку. Знакомый генерал был в курсе, но в какой из четырнадцати московских моргов попали трупы, не знал. Он переадресовал Бурышкина к другому начальнику, тот к третьему. Наконец Никифор вышел на полковника, который непосредственно присутствовал на месте событий. Тот вообще говорить на эту тему не желал и, лишь когда Бурышкин сослался на высокое начальство, нехотя сообщил адрес. Труп Вовы Никулина находился во втором морге в переулке Хользунова. Тут встала новая дилемма: испрашивать ли разрешения у главного врача или просто‑напросто выйти на сторожа данного заведения и за определенную мзду договориться с ним о ночном бдении?
По здравому рассуждению Никифор решил реализовать второй вариант. Так или иначе, придется давать на лапу всем, от кого зависит доступ в морг. Непосредственный контакт со сторожем явно предпочтительней. Да и чем меньше будет знать народу о его опытах – тем лучше.
Никифор заранее поехал в морг и довольно легко договорился со служителем, который по совместительству являлся и сторожем. Правда, тот долго не мог понять, зачем этот осанистый старик желает провести ночь среди мертвецов. Он даже заподозрил Бурышкина в некрофилии, однако когда Никифор сказал, что собирается вызывать духов мертвых, проникся к нему почтением, смешанным с некоторой долей иронии. От предложенных денег служитель, которого величали попросту Фомичом, естественно, не отказался, но в придачу выразил желание присутствовать, как он выразился, «на опытах». Бурышкин не возражал. Он объяснил, что духов будет вызывать шаманка с Алтая, а он – всего лишь наблюдатель.
– Шаманка так шаманка, – отозвался Фомич. – Я не возражаю. Только ничего у вас не получится. Являлись тут и другие испытатели. Тоже общение пытались наладить. Однако – ноль. Мертвец, он и есть мертвец. Одна оболочка. Мальчонку сегодняшнего я видел. Убил кучу народу… И тетка эта, которую он за собой с крыши утянул, опять же здесь. Наиболее ужасно выглядит. Впрочем, я и не такое видывал. Ладно, часам к десяти подъезжай со своей шаманкой. Посмотрим на ее прыжки. Я мальчонку приготовлю.

Вначале хотели ехать на метро. От Фрунзенской до переулка Хользунова всего ничего. Потом все же решили отправиться на такси. И быстрее, и внешний вид Кати не так привлекает внимание. По дороге таксист в зеркало заднего вида долго косился на странную пассажирку. Потом не выдержал:
– Она кто, марсианка? – дурашливо спросил он, обращаясь к Никифору.
– Шаманка, – односложно ответил Бурышкин.
– Чего?! Бывают они разве?
– Перед тобой сидит.
– А едете вы куда? Уж не в «судебку» ли?
– Точно угадал.
Таксист замолчал, видно, переваривая информацию. Наконец он вновь задал вопрос:
– Чего вы там позабыли?
– Тебе, друг, какое дело? – довольно грубо отозвался Никифор.
– Вы, наверное, сектанты?
– Угадал. Сатанисты!
– Оно и видно. Всяких возил, и вашего брата тоже.
– Ты бы вопросов поменьше задавал, а то как бы чего не вышло.
– Что, например, может выйти?
Бурышкин пренебрежительно хмыкнул, но промолчал, не желая продолжать разговор с навязчиво‑любопытным водителем.
В этот момент машину слегка занесло. Таксист выругался и остановился у обочины, потом он вылез наружу, пнул переднее колесо и принялся материться.
– Что случилось? – спросил Никифор.
– Вылезайте! – вместо объяснений приказал таксист. – Транспортное средство дальше не пойдет. Колесо проткнули. Ваша работа, как я понимаю? Зачем же так? Ну, сказал бы, чтоб заткнулся. Машину‑то с какой стати портить.
– Сколько времени займет замена колеса? – поинтересовался Никифор.
– Я вас дальше все равно не повезу. И денег мне ваших не нужно. Проваливайте, колдуны!
– И черт с тобой! – в сердцах выпалил Бурышкин.
– Чур меня, чур!.. – вполне серьезно воскликнул таксист и перекрестился. – Идите, ребята, отсюда подобру‑поздорову. Тут недалеко, за десять минут дойдете.
Действительно, до морга было совсем близко. Никифор взял Катю за руку и потащил за собой.
Когда испытатели подошли к зданию морга, ворота оказались на замке. Никифор некоторое время растерянно ходил вдоль забора, пытаясь отыскать калитку. Он уже решил, что его в очередной раз обманули.
– Эй, вы, шаманы! – услышал он откуда‑то слева и побежал на зов. По ту сторону забора Бурышкин различил в потемках Фомича. – Пришли, – без особого восторга констатировал служитель. – Топайте за мной.
Никифор и Катя, ведомые Фомичом, пошли вдоль забора, завернули за угол и увидели проем в ограде. Два железных прута были выломаны, и в дыру можно было пролезть. Бурышкин кое‑как протиснулся, но Катя застряла. Нашитые на кафтан металлические цацки цеплялись за прутья ограды, и шаманка ворочалась между ними, словно медведь в капкане.
– Вот горе! – вздохнул Фомич. – Ты, тетка, давай назад… Шубу‑то сними. Не бойся, не замерзнешь. Так! Давай ее сюда, теперь сама пролазь… Ну, слава богу… Идемте за мной, страдальцы, только старайтесь не шуметь. Хотя тут, кроме меня, никого нет, дежурный, должно, спит или телик смотрит, но вдруг кто‑нибудь явится.
– Ночью тоже привозят? – поинтересовался Никифор.
– Редко. Если уж что совсем экстренное.
– Плохое место, – в первый раз за все время подала голос шаманка.
– Чего уж хорошего, – отозвался Фомич.
– Духов вокруг много.
– Это точно.
– У них тут это… как сказать по‑русскому… гнездо!
– И снова в точку, – прокомментировал Фомич. – Ты, тетка, похоже, в этих делах разбираешься. Ну, вот, пришли. – Служитель распахнул дверь, и они очутились в полутемном коридоре. Фомич приложил палец к губам и повел их дальше. Наконец он толкнул одну из дверей, и они очутились в просторной, выложенной до потолка белым кафелем комнате, посреди которой на каталке лежал труп подростка.
Бурышкину и раньше приходилось бывать в моргах. Мертвецов он не боялся, поскольку за свою долгую жизнь повидал их в достатке, но вот к запаху так и не смог привыкнуть. Пахло в подобных заведениях всегда одинаково: смесью тления и формалина. В некоторых моргах, особенно в судебно‑медицинских, этот запах был весьма силен, в других – едва различим, но все равно он присутствовал везде. Вот и сейчас Никифор Митрофанович отчетливо различал его. Он поморщился, но приказал себе терпеть, лишь достал из кармана сильно надушенный платок и приложил его к носу.
– Может, нашатырю? – насмешливо поинтересовался Фомич.
Бурышкин отрицательно мотнул головой.
– Испытатели нынче какие нежные пошли, – все с той же интонацией прокомментировал служитель. – Ничего, скоро принюхаетесь. Малец‑то, – Фомич показал пальцем на труп Вовы Никулина, – несмотря на юный возраст, делов успел натворить. Кто бы мог подумать, что в столь тщедушном теле столько прыти. А вы что, оживить его хотите? Эта нерусская тетка и будет оживлять? – Фомич открыто захихикал. – С удовольствием посмотрю. Никогда доселе не видел подобного зрелища. Ее как звать? Ах, Катя! Ну, давай, Катюша, яви свою силу.
Не обращая внимания на болтовню служителя, шаманка достала из сумки бубен. И легонько потрясла им. Колокольчики едва слышно зазвенели.
– Эге, – заметил Фомич. – Звуковое сопровождение… Эдак она всех перебудит. И восстанут мертвые из гробов своих…
– Тише! – одернул служителя Бурышкин. – Не мешайте ей работать!
Фомич хотел что‑то возразить, но, видно вспомнив об обещанной мзде, промолчал.
Катя начала все громче и громче бить в бубен, медленно передвигаясь по периметру комнаты. При этом она пришептывала непонятные слова.
– Далеко ушел, – сказала она, обернувшись к Бурышкину. – Гуляет. Сейчас сюда звать будем. – Она вновь забегала по комнате, продолжая произносить непонятное. На этот раз в ее интонации звучали то просительные, то требовательные нотки. Наконец она выкрикнула нечто вроде «берста!» и замерла.
Ничего не происходило, но Никифор вдруг почувствовал рядом с собой еще чье‑то присутствие. Ощущение это трудно было охарактеризовать, но тем не менее оно явно имело место. Видимо, нечто подобное испытал и Фомич, потому что он заметно напрягся и, словно в испуге, отодвинулся к стене.
– Здесь он, – сообщила шаманка. – Недоволен. Ругается. Обратно гулять хочет.
– Спроси его: зачем это сделал?
– Говорит: какая разница, сделал, и все!
– А можно, я с ним сам поговорю?
– Попробую. – Бубен забил тихо, но с явной угрозой. Катя что‑то невнятно бурчала себе под нос, потом вновь издала резкий гортанный звук, похожий на птичий крик. – Спрашивай, – обратилась она к Бурышкину.
– Зачем ты их убил?
– Так было нужно, – ответила шаманка детским ломающимся голосом. – Мне приказали.
– Кто?
– Нельзя говорить. Это… – детский голос замолчал, видно подбирая слова, – … как наказание.
– За что же?
– За их прошлые жизни.
– В чем же они виноваты?
– Этого я не знаю. Вот про Эльвиру могу сказать. Мы с ней когда‑то давно встречались. В прошлых жизнях – ее и моей. Не здесь, не в России…
– А где?
– Во Франции.
– Кем же ты в то время был?
– Дворянином.
– Как ты это докажешь?
Шаманка разразилась потоком французских слов. Но так как Бурышкин языка не знал, то ничего не понял.
– Что ждет тебя дальше? – спросил он.
– Не знаю… Я еще нахожусь в обычном мире, и мне страшно. Вот, сейчас… возле собственного тела… Пока летал по разным местам, было хорошо, но сейчас не по себе… Особенно здесь. Вокруг столько жутких типов. И тут, в этой комнате, они есть. Цепляются за меня. Тянут куда‑то за собой… Вот если бы эта бабка проводила меня в другой мир. Я знаю: она может. Хотя еще не время…
В этот момент в коридоре послышалось движение, дверь распахнулась, на пороге возникли двое грозного вида ребят в милицейской форме, а из‑за их спин выглядывала заспанная физиономия дежурного врача.
– Ага, вот они! – в один голос воскликнули милиционеры. – Все в точности сходится. И старик, и тетка в дурацкой шубе. Не соврал таксист.
– Трофимов, что здесь происходит?! – разгневанно спросил дежурный врач, обращаясь к Фомичу.
– Не знаю, Олег Самуилыч, – делано развел руками служитель и воззрился ясным взглядом на руковод– ство. – Пришли какие‑то с улицы… Говорят: «Проведи нас к телу». Мол, попрощаться хотим.
– Что это за прощание такое в двенадцать‑то ночи? – Олег Самуилович с интересом оглядел странную парочку, особенно его заинтересовала Катя, продолжавшая тихонько постукивать в бубен. – Ты же знаешь, посторонним вход сюда запрещен. А что это за тело? Ах, убийца собственного семейства Никулин. Хорошенькая у вас здесь компания подобралась. Чем, интересно, вы занимались? А, Трофимов?
– Они… это… духов вызывали.
– Духов?! – изумился Олег Самуилович. – О, господи! Духов только нам здесь не хватало!
– Кто вы такие?! – загремели жестяные голоса милиционеров. – Документы свои предъявите!.. Как нет при себе?! Тогда следуйте за нами.
И Бурышкина вместе с Катей повезли в отделение. Никифор за свою жизнь попадал и не в такие переделки, и предстоящие объяснения его не страшили, а шаманке было все равно. По прибытии Бурышкин накинулся на дежурного лейтенанта с требованием немедленно освободить их, требовал телефон, чтобы сделать звонок кому следует, но был препровожден в «обезьянник» до выяснения обстоятельств дела. Туда же затолкали и шаманку. Катя расстелила кафтан на полу, улеглась на него и почти сразу же захрапела. Бурышкин уселся, привалившись к шершавой стене, и тоже смежил веки. Вдруг Катя открыла глаза и села.
– А ведь он нам правду не сказал! – произнесла она.
– Кто? – не понял Никифор.
– Мальчишка. Не сказал, кто его надоумил.
– Почему, как думаешь?
– Не знаю. Может, эти очень сильные?
– А вот он говорил, будто те, кого он убил, расплачиваются за прошлые грехи. Такое может быть?
Катя задумалась:
– Не знаю. Говорят, может. Только много он сразу наколотил. Все, что ли, виноваты? Иной раз, бывает, вселяются…
– Кто вселяется?
– Ну, кто? Злой дух. Демон. Он заставляет…
– Думаешь, и в мальчишку вселился?
– Не поняла. Слишком мало время было. Тут эти пришли. Мне кажется, тоже неспроста. Их могли специально послать, чтобы нам мешать.
– Но ведь они сослались на заявление таксиста, который нас туда вез.
– Ничего не значит. Они любят подстраивать.
– Кто?
– Как не понимаешь?! Да эти… демоны.
Никифор в сомнении почесал затылок:
– Может, это все – выдумки!
– Думаешь, вру? Зачем?
– А если ты и есть демон?
Катя засмеялась:
– Складно. Твой башка интересно варит. Правильно соображаешь. Проверь, демон я или кто?
– А как?
Вновь смешок:
– Скажем, я научу тебя как. Значит, я кто? Демон или человек? Ага. Не знаешь ответ? Вот то‑то!
– Скажи, Катя, ты как думаешь, правда, что душа проживает много жизней?
– Ты неправильно спрашиваешь. Надо спросить: в каждом ли человеке есть душа? В одном – есть, в другом – нет. Если в который есть, то, может, раньше и в другом была.
– Хочешь сказать, не каждый ее имеет?
– Типа того.
– Но ведь ты сама говорила: можешь найти любого мертвеца. Вон и брата Фиры искала, и мальчишку этого…
– О другом говоришь. Есть душа, а есть… ну, как отражение… Тень! Тень бывает у каждый. Умрет он, тень останется; как сухой лист с дерево. Душа – другое. Она… ну, как… Не знаю, с чем сравнить. Вот можно с девкой. Знаешь, есть молодой красивый девка. Она жизни радуется, резвится. И ее все любят. Парни, мужики… Каждый ее хочет. И она видит, что ее желают, всякому дает. И всякий ее имеет. Но после она начинает превращаться в б…. Ведь всякий мужик есть. Кто хороший, а кто грязный, обманывает ее, обещает – не делает. Она ребят рожает. Но ребята, прижитые с кем попало, становятся уродами, выродками… Они пустые, лишенные Света. А она, душа то есть, страдает. Она хочет назад, в Свет. Но кто ее спасет? И вот она мечется из тела в тело, ищет путь к Свету. И Спаситель может найтись, если его, конечно, искать… Но Спаситель придет к ней не снаружи, а изнутри…
– Это как же? – спросил Бурышкин.
– Он сам родится в ней.
– Так ты же только что говорила, будто она рожает только ублюдков?
– Родится не от мужика. Внутри ее самой с самого начала заложено семя. Чем глубже падение, тем полнее она его осмыслит, тем быстрее семя прорастет. Хоть маленько понял?
– Значит, чтобы прозреть, душа должна обязательно страдать?
– Получается так.
– А если кто не страдает? Живет себе тихо‑мирно, семечки поплевывает.
– Страдают все. Только не все понимают причин этого. Вот и ты страдаешь. Великим хотел стать, а не далось. А почему, знаешь?
– Ну, скажи?
– Отдавать не привык.
– Мне нечего отдавать. Я не богат.
– Не деньги, глупый.
– А что же?
Катя помолчала, потом вновь улеглась на свой кафтан.
– Ты, Бурышка, уж больно прост, – насмешливо сказала она. – Прост‑то прост, да хитер! На чужом горбу в рай въехать хочешь. Сам думай.

Наутро пришел начальник отделения, с изумлением посмотрел на задержанных, ознакомился с сутью и выпроводил странную парочку восвояси. Даже протокол порвал.
«Солидный человек, а такой чепухой занимаетесь», – на прощание укоризненно произнес он, глядя на Бурышкина.
Никифор и сам уяснил всю анекдотичность ситуации. Ловят среди ночи… И где? В морге, в компании с шаманкой. Пойдут теперь разговоры…
Однако Бурышкин понимал: благодаря Кате он напал на подлинную «золотую жилу». Поле было, что называется, непаханым. Работы – непочатый край, а именно это – его конек. Вот только что делать дальше, он плохо себе представлял. Катя пребывала на своем любимом месте – у окна, а Никифор ходил вокруг да около, желая спросить совета, но почему‑то опасаясь. Нужно заметить, он проникался к шаманке все большим почтением.
– Послушай, Катя, – наконец решился он, – а дальше‑то куда направить стопы?
– Стопы? Какой стопы? – Шаманка недоуменно вытаращилась на Никифора.
– Что теперь предпринять?
– Ага. История этот. Понимаю. Дальше рыть хочешь? Молодец! Копай, копай… На польза пойдет. Найди этого. Который в газета писал.
– Корреспондента?
– Ага. Его. Потолкуй. Может, чего нового узнаешь. Этот парень тоже интересуется, знать хочет… Станете вместе искать. Вдвоем способнее будет…
– Ну и пускай себе интересуется! Мне‑то что? – ревниво спросил Бурышкин. Он уже предчувствовал в незнакомом пока журналисте Мерзлове потенциального конкурента.
– Я тебе чего говорила? – улыбаясь, спросила шаманка. – Отдавать не бойся, тогда все получится.

ГЛАВА 8

События, связанные с «кровавым мальчиком», как окрестили Вову Никулина некоторые средства массовой информации, не шли из головы у Павла. Казалось бы, материал написан и отмечен. Кусочек славы, что называется, «схаван».
Однако вопросы‑то остались. Директриса проговорилась: у Вовы был конфликт с классной. Но в чем он заключался, Павел так и не понял. Конечно, проще и лучше всего расспросить кого‑нибудь из Вовиных одноклассников. И журналист решил так и сделать. И вновь отправился в школу, где совсем недавно учился «кровавый мальчик».
Только сейчас, при дневном свете, Павел наметанным глазом определил: школа далеко не из престижных. Роль охранника выполнял какой‑то тщедушный дедок, сидевший на входе и не только не проверивший у него документы, но даже не поинтересовавшийся, куда это молодой человек направляется.
Павел быстро миновал дверь знакомого кабинета, не желая попадаться директрисе на глаза, взбежал на третий этаж и, схватив первого попавшегося пацана за рукав пиджака, поинтересовался: не знавал ли он Никулина?
– А вы кто? – немедленно спросил парнишка.
– Из газеты.
– Из какой? – Ребенок, в отличие от сонного охранника, оказался очень даже осторожным.
Павел достал удостоверение и сунул мальчишке под нос, и был приятно удивлен, что его знали.
– Ах, это вы написали про Вована! – воскликнул пацан. – Круто! Мы всем классом читали.
– Ну и как? – поинтересовался журналист.
– Я же сказал… Девчонки аж визжали и писали.
– Неужели прямо в классе?
– Ну, дак! А сейчас зачем пришли?
– Хотел более подробно расспросить про Никулина. Что он был за парень? Ну, и вообще…
– Вован‑то? Да так… – Пацан неопределенно пожал плечами. – Вы лучше с кем‑нибудь из его класса поговорите. Вон хоть с Машкой. Маш! – позвал он проходившую мимо светловолосую длинноногую девчонку в черной мини‑юбке, такого же цвета колготках и ярко‑красном свитере.
– Чего тебе? – небрежно спросила девица, не прекращая жевать.
– Вот мужик из газеты… Который про Никулина писал… Поговорить с тобой хочет.
Девчонка с интересом посмотрела на Павла.
– Только сейчас урок начнется. Последний… Если подождете, можно и поговорить… – Она усмехнулась. – В ближайшей кафешке.
– Подожду, – согласился Павел.
– Около входа. Только как меня увидите, сразу идите вперед, я догоню.
Прозвучал звонок на урок, и Павел пошел к выходу. Теперь он не спешил. Медленно спустился по лестнице, прошел мимо дедка.
Знакомый запах: смесь ароматов мастики для натирания паркета, мокрой тряпки, которой вытирают доску, старых учебников шевельнул какие‑то струны в душе. Он вспомнил свою школу, практически ничем не отличавшуюся от этой. Такие же обшарпанные стены, украшенные более‑менее удачно исполненными стенгазетами и плакатами, предупреждающими о пагубности наркотиков и ранних половых связей.
– Все то же, то же… – произнес он вслух.
Дедок встрепенулся, поднял заспанные глаза на Павла и слабо улыбнулся.
– Весь в коже, – изрек он свои наблюдения. – Даже штаны из кожи. Ты, парень, часом не из газеты?

– Точно! – несколько удивленный, откликнулся наш герой. – А ты, старец, как меня опознал и вычислил?
– Да по штанам, – охотно пояснил дедок. – Директорша сказала: «Как увидишь парня целиком в кожаном обмундировании, гони его прочь». Так что извини, хлопец. Давай‑ка на выход.
Павел некоторое время поболтался по пустынному школьному двору, то и дело смотря на часы. Потом вышел в абсолютно безлюдный переулок, где, кроме него, прогуливалась только бродячая собака, некоторое время дефилировал там, а потом вернулся к школе и стал поодаль от входа. Скоро прозвенел звонок с урока, из дверей школы шумно повалила ребятня. В числе прочих на ступеньках появилась и Маша. На ней была короткая черная кожаная курточка вся в заклепках, на голове – бандана. Она поозиралась, увидела Павла, помахала рукой и, сказав что‑то стоявшей рядом девочке, направилась к нему. Девочка последовала за ней.
– Моя подруга. Зовут – Лиза, – представила она девочку. – Без нее никуда. А вдруг вы – извращенец.
– Что за глупости ты несешь?! – возмутился Павел.
– Значит, так, – не обращая внимания на слова Павла, безапелляционно заявила Маша. – Вы ведете нас в кафе, там и поговорим.
– А ты, оказывается, наглая, – усмехнулся Павел.
– Какая уж есть.
– В таком случае будь здорова. С кем‑нибудь другим поговорю.
– Как знаете. Только другие и говорить‑то с вами не будут.
– Это почему?
– Директриса сказала: «Узнаю, что кто‑то беседовал с прессой, – из школы выгоню!»
– А ты, значит, не боишься?
– Фигня! С чего выгонять? Уши трет.
– Ладно, веди в кафе.
– Только Лиза с нами…
Лиза сиротливо стояла в сторонке. Выглядела она намного скромнее своей подруги, одета была попроще и, видать, чувствовала себя не в своей тарелке.
– Пошли, Лизка… Да расслабься ты. Расскажем ему про Вовчика.
Лиза с явной неохотой последовала за ними.
Заведение, в которое они пришли, оказалось чем‑то средним между кондитерской и пивным баром. В небольшом зале было полутемно и довольно уютно, играла приглушенная музыка, а главное, почти пусто. Только влюбленная парочка ворковала в самом дальнем углу. Маша вела себя все так же уверенно. Она уселась за столик, при этом почти насильно усадила рядом с собой Лизу. Сел и Павел.
– Что вам заказать? – спросил он.
– Мне – пива, – тут же сообщила Маша.
– Не слишком ли ты молода?
– Четырнадцать уже есть, я старше всех в классе, – сообщила бойкая девица. – Паспорт получила. Так что за меня не переживайте!
– А тебе чего? – обратился Павел к Лизе. Девочка стеснительно заморгала:
– Может, чаю?
– Кофе ей, – распорядилась Маша, – и пирожное «Наполеон».
Павел сделал подошедшей официантке заказ: большой бокал пива, соленых орешков, два кофе и два «Наполеона». Маша прилепила неизменную жвачку к нижней крышке столика, сделала солидный глоток и, достав из сумочки пачку «L&M», демонстративно закурила.
– Ну, расскажите мне про вашего несчастного одноклассника, – предложил Павел.
– Почему несчастного? – удивилась Маша. Прозвучало это довольно лицемерно.
– Чего ты тут крутую изображаешь?! – разозлился Павел. – Сопли еще не высохли, а туда же… Может, считаешь его героем? Ну, конечно, героем! А ты видела его после того, как он с крыши соскочил? Очень, знаешь ли, впечатляет! Короче. Хочешь рассказывать, давай, а нет – пей свое пиво, а я пошел.
– А чего рассказывать‑то? – Маша несколько сбавила тон.
– Все! Каким он был в жизни. Чем увлекался… И так далее.
– Никулин в классе вел себя тихо… э‑э… незаметно, – довольно неуверенно начала Маша. – Учился средне, даже ближе к нижесреднему. Поэтому в число «ботаников» не входил, ничем особенным не выделялся. Словом, был типичным «задротом».
– Ну, зачем ты так?! – перебила подругу Лиза. – Разве можно о покойниках плохо говорить?
– А чего будет? – хохотнула Маша. – Думаешь, по ночам приходить станет?
– При чем тут «по ночам». Просто уважать память нужно.
– За что его уважать? Никулин всех своих прикончил… И Эльвиру…
– Тем не менее. Он, в общем‑то, неплохим мальчишкой был. Добрым.
– Может, ты, Лизка, в него влюблена была?
– Вот опять… Зачем ты, Машка, хочешь казаться хуже, чем ты есть на самом деле?
– Девочки, девочки… Потом отношения выяснять будете. Давайте по делу. Вот меня интересует: конфликтовал ли Никулин с вашей классной, Эльвирой?..
– Борисовной, – подсказала Маша. – Тут такое дело. Единственным предметом, по которому он учился ништяк, была история. И до шестого класса у него по ней были одни пятерки. Но потом пришла Эльвира и стала его зажимать. И Вовчик съехал на четверки, а когда и трояки стал получать.
– Но почему? – удивился Павел. – Он что, стал хуже готовиться?
– Да все так же. Он, собственно, ничего и не учил. Просто впаривал. Способности у него имелись.
– И других Эльвира Борисовна, как ты выражаешься, «зажимала»?
– По‑моему, нет. А потом, она классной была…
– И что из того?
– Ну как же… Придиралась к нему. Стыдила на классном часе. Мол, плохо учишься по всем предметам, кроме истории, да и историю толком не знаешь. Из приключенческих книг знаний нахватался. Но самый сильный конфликт произошел у них этой весной. Ты, Лизка, помнишь, из‑за чего?
– Она – Эльвира Борисовна, рассказывала о религиозных войнах в средневековой Европе, привела в пример Францию, – пояснила Лиза. – И стала описывать, как католики мучили этих…
– Гугенотов, – подсказал Павел.
– Да. А тут Никулин и говорит, что гугеноты тоже были хороши и вели себя не лучше католиков. Про каких‑то там детей рассказывал, которым эти гугеноты глаза повыкалывали. Словом, нагнал жути. Эльвиру, однако, не так просто сбить с толку. Она ему про Варфоломеевскую ночь. Погибло столько‑то тысяч… резали всех подряд. Грудным детям разбивали головы о стенку, беременным женщинам вспарывали животы, ну и прочие страсти. А Вовчик ей в ответ про какого‑то генерала или адмирала, который вроде сам первый напасть собирался, да его какие‑то герцоги опередили. И тут Эльвира вовсе из себя вышла: давай орать, что не только Дюма читать нужно, но и учебник. А Вовчик тоже заверещал, никто и не ожидал…
– Чума! – перебила Лизу подружка. – Мы думали, крыша у пацана поехала. Вроде припадка у него началось. Знаете, как эпилепсия. Упал он, только не на пол, а на стол. Трясется весь… И звуки такие… дикие! То ли смеется, то ли плачет. Вдруг начал на иностранном языке говорить, по‑французски, что ли… Ну, Эльвира решила, будто он нарочно прикалывается. Выскочила из класса и побежала к директрисе.
– А с чего это он вдруг по‑французски заговорил? Вы что, этот язык в школе учите? – с интересом спросил Павел.
– Да нет… Английский, как все. Французского в нашей школе нет. Может, самостоятельно изучал. Все же он историей по‑настоящему интересовался.
– Ну а дальше что было? На том уроке?
– Да ничего особенного. Он довольно быстро очухался. Водички Лизка ему принесла. Сознайся, Лизка, ты к нему неровно дышала? Потом Эльвира вернулась. Говорит: «Никулин, завтра чтобы кто‑нибудь из родителей явился к директору!» Ну и все.
– И как же у Никулина дальше складывались отношения с классной?
– За год по истории она ему «четыре» вывела, – продолжила Лиза. – Явно несправедливо. Но больше они не сцеплялись. Но словно игнорировали друг друга. Отвечал после этого Вовчик только по учебнику. А она выше четверки ему никогда не ставила.
– Значит, конфликт продолжался? – спросил Павел.
– Наверное, можно и так сказать. Как бы тлел. – Лиза отставила недопитую чашку кофе в сторону. – Мы пойдем?
– Ни фига себе! Да сиди ты, овца, – досадливо произнесла Маша. – Я еще пиво не допила. Может, журналист еще чего узнать хочет.
– Ваша классная… Она что за человек была?
– Эльвира Борисовна? – Маша поморщилась. – Серединка на половинку. То вроде ничего, а то стерва стервой. Как начнет нудеть: «Девочки не должны ходить в таких коротких юбках, девочки не должны курить, девочки не должны нецензурно выражаться…» Ну, и тому подобная шняга…
– Она у нас – второй год. Одинокая женщина, – стала рассказывать Лиза, – жила тут неподалеку. Лет сорок пять ей было. Говорили, будто случилась в ее жизни какая‑то трагедия. Вроде сына убили у нее… Не то в Чечне, не то еще где. До нас она преподавала историю в каком‑то вузе, а может, в военной академии. Относилась она к нам ровно. Кроме Вовчика, ни к кому явной неприязни не выказывала. Но и никого не выделяла. Любимчиков у нее не имелось. В общем, Машка права – Эльвира Борисовна была человеком настроения. Иной раз – сама доброта, а то смотрит на нас как на врагов.
– Типичная климактериалка, – ввернула Маша.
– Опять ты!.. – в сердцах произнесла Лиза и поднялась.
– Куда?! – завопила Маша, но тоже соскочила со стула. – Видите, господин журналист, с какими людьми дружить приходится. Любит овцой прикидываться, а на самом деле – змеища. Ладно, всего. Еще чего захотите узнать, приходите в школу.
Павел расплатился и поднялся. Девчонки рассказали довольно интересные вещи. Но что же получается? У этого Вовчика действительно был серьезный конфликт с классным руководителем. Конечно, он вполне мог стать поводом для того, чтобы прихватить ее за собой на тот свет. Тем более терять ему уже было нечего. Однако этот странный спор про католиков и гугенотов… Почему вдруг такая ярость? И откуда мальчик знал французский язык? А эта классная… С ней тоже далеко не все ясно. Может, вернуться в школу и разузнать об Эльвире Борисовне побольше? Как, кстати, ее фамилия?
И Павел, подгоняя себя заезженными лозунгами типа «Журналист должен вникать в каждый, даже самый незначительный факт» и «Мелочей в нашем деле не бывает», решительно зашагал назад. Он беспрепятственно миновал продолжавшего спать охранника и отворил двери директорского кабинета.
Директрисы на месте не оказалось.
– Обедает, – односложно сообщила секретарь, перезрелая блондинка лет двадцати семи с одутловатым личиком, и подозрительно посмотрела на кожаные штаны Павла. – А вы по какому делу?
Журналист привычно показал удостоверение и сказал, что его обещали познакомить с учетной карточкой трагически скончавшейся Эльвиры Борисовны.
– Было такое распоряжение, – подтвердила секретарь. И, щелкнув замком сейфа, достала искомый документ. – Вот, пожалуйста.
Павел взял карточку и стал ее изучать.
– А вы ее видели? – вдруг спросила секретарь.
– Кого? – не понял журналист.
– Ну, эту… Комарову. Эльвиру Борисовну…
– Только мертвой.
– И как она выглядела?! – Голос девицы дрожал от возбуждения, глаза поблескивали.
– Не приведи господь, – произнес Павел. – Своими глазами наблюдал, как они с крыши свалились. Теперь по ночам снятся… Могу описать в подробностях.
– А правда, что череп раскололся и мозги наружу вылетели?
– Точно так. И не только мозги…
– Завтра хоронить будем… В закрытом гробу, – сообщила секретарь. – Из морга прямо сюда, в школу, проведем прощание, а потом на кладбище.
– А у нее действительно никого из близких не имеется?
– Сестра есть младшая… В Запорожье живет. Уже приехала…
– А здесь, в Москве?
– Был сын – военный. Погиб в Чечне три года назад. Несчастная, между нами, женщина.
Павел достал блокнот и выписал интересующие его данные:
Комарова Эльвира Борисовна, год рождения – 1956, место рождения – Одесса, образование высшее, закончила в 1978 году Одесский государственный университет, специальность: преподаватель истории. Предпоследнее место работы – Военная академия имени Ф.Э. Дзержинского. Проживала… 
– Сестра где остановилась? – спросил Павел.
– Да у нее. Эльвира совсем рядом со школой жила. Сестра сегодня утром приходила насчет похорон. Школа все расходы взяла на себя.
– Похвально, – одобрил Павел. – Ну а что она за женщина была? Покойница‑то?
– Это вы у директора спросите, – тут же замкнулась секретарь.
– Уже спрашивал. А на ваш личный взгляд?
Секретарь поджала губки, видно, не желая развивать тему, но потом не выдержала:
– Хоть о покойниках плохо не выражаются, но, по моему мнению, дура убогая! Больше я ничего говорить не буду.
– Вполне исчерпывающая характеристика, – отозвался Павел и откланялся.
Стоя на школьных ступеньках, он размышлял, что делать дальше. Полдня убито, считай, просто так. Да, он узнал некоторые небезынтересные подробности о личностях погибших, но толку‑то? Все разрозненно, хаотично… Материала, во всяком случае, из этой лапши не сварганишь. И все же Павел чувствовал: он движется в правильном направлении. Можно, конечно, сходить на квартиру к Эльвире, потолковать с ее сестрой, но вряд ли в такой час с ним станут разговаривать. И потом, что он, собственно, хочет узнать? Должна быть какая‑то иная связь между убийцей и его жертвой. Не только школьный конфликт, а нечто другое, потаенное… А пока?..
«А пока отправляйся в контору, – подсказал рассудок, – там тебя потеряли».
И Павел поехал в редакцию.
В кабинете, где они сидели вместе с Поручиком Голицыным напротив друг друга, никого не наблюдалось. И, похоже, не первый день. Стол Скуратова был аккуратно прибран, пепельница пуста, и только неистребимый запах табака напоминал о хозяине.
В первый раз за пару дней Павел по‑настоящему вспомнил о своем визави. И вчера он его не видел.
Павел зашел в секретариат, где на него не обратили никакого внимания, только ответственный секретарь традиционно поинтересовался, что он сдает в ближайшее время.
– А где Поручик… э‑э… Юрий Николаевич? – спросил Павел.
– Заболел, – бросил один из выпускающих.
– На сохранение лег, – ехидно заметил ответсек. – Чует сердцем, что вот‑вот выгонят. Вот и косит.
– А чем заболел?
– Не знаем точно. Жена звонила, говорит: сильно простыл. С бодуна, наверное, отлеживается… на свою голову. Главный крепко нагрет на него. Твой же друг. Сходи и проведай.
– А можно?
– Почему нет. Дело хорошее. Потом доложишь: что да как. Только бутылку прихватить с собой не забудь. Да. Тут тебя один тип разыскивал. Некий Бурышкин. Знаешь его?
– Первый раз слышу.
– Он не знает Никифора Митрофановича! – засмеялся ответсек. – Ребята, слышали?! Чувствуется, еще молоко на губах не обсохло. Совсем зеленый.
– Да кто это такой?
– Весьма примечательная личность, даже в матушке‑Москве таких типов раз‑два и обчелся. Колоритный старик. Архивист, кладоискатель, некромант, мистик, кто он там еще? Ах да, путешественник. Словом, авантюрист чистейшей воды, причем не корысти ради, а в придачу – зубной техник. Это у него официальная профессия. Но по жизни – последний из могикан. Удивительные истории сыплются из него, как из телевизора. «Очевидное – невероятное» и «Клуб кинопутешественников» в одном лице.
– И зачем я такому человеку нужен? – изумился Павел.
– Возможно, хочет, чтобы ты написал о нем в очередной раз. Под рубрику: «Из дальних странствий возвратясь» или, например, «Хотите – верьте». «Материя», без шуток, может получиться очень даже! Так что не пренебрегай. Знакомство может пригодиться.
– Но откуда он узнал обо мне?
– Ты же нынче «на слуху». Материал твой про «кровавого мальчика» разве что бомжи на Казанском вокзале не читали, да и те, вероятно, сподобились. Так что смотайся к Бурышкину, не поленись. Живет он в историческом центре, где‑то в арбатских переулках. Вот его визитка. Специально приказал передать самолично тебе в руки. Завтра с утра назначил аудиенцию.
Павел взял из рук ответсека визитную карточку, на которой было напечатано:

БУРЫШКИН
Никифор Митрофанович
АРХЕОЛОГ
Почетный член Академии наук Монголии.
Почетный профессор Улан‑Баторского университета.
Член Национального географического общества.

– Ну как, впечатляет? – спросил ответсек.
Павел кивнул и перевернул карточку. На ее обратной стороне было выведено крупным четким почерком:

«Быть ровно в 10.00. Предварительно позвонить».

Вначале наш герой решил проведать Поручика Голицына. Хотя, как помнит читатель, Павел уже бывал у него, но, помня о прошлых плутаниях, записал адрес и отправился в путь. Почему‑то на этот раз он очень легко нашел искомый дом. Еще раньше Павел зашел во встретившийся по дороге универсам, купил яблок, апельсинов и пачку виноградного сока, но водку, помня крутой нрав супруги Поручика Голицына, брать не решился. И вот он уже жмет кнопку звонка в квартиру Скуратовых.
– Кто там? – послышался полузнакомый голос. Павел назвался.
Замок щелкнул, на пороге предстала Людмила Скуратова, облаченная в домашний халат.
– Ага, молодое дарование, коллега и подопечный, – тут же узнала она Павла. – Проведать наставника желаешь? А он, наставник‑то, на тебя обижается. Говорит: скушать его хочешь. Так ли?
– Что за глупости?! Если бы я желал подсидеть Юрия Николаевича, то разве бы пришел к вам? – с некоторой долей лицемерия произнес Павел.
– Нет пределов человеческой низости, – патетически изрекла Людмила, потом засмеялась. – Ладно, шучу. Вижу, парнишка ты неплохой, хотя и бойкий. Да и Юрка сам виноват в собственных проблемах. Водку больно любит. Кстати, ты случайно пузырь с собой не прихватил? А ну, показывай, что в пакете?! Фрукты. Это больному можно. А водки ни‑ни! Хватит! Выпил свою цистерну. Ну, проходи.
– А вообще что с ним?
– Врач сомневается. Говорит, сильная простуда, возможно, воспаление легких. Температура давеча была высокая, но сбили.
Войдя в комнату, в первый момент Павел даже не узнал Поручика Голицына. Перед ним на диван‑кровати лежал заросший трехдневной щетиной старик в очках и читал журнал.
– А, это ты, Пашеко, – без особого энтузиазма произнес он. – Здорово, здорово… Пришел взглянуть на дело рук своих?
– Вы это о чем, Юрий Николаевич? – опешил Павел.
– Думаешь, не знаю? – Поручик Голицын отложил журнал в сторону и приподнялся на локте. – Прикончить ты меня решил!
– В каком то есть смысле?
– Да в прямом, в прямом… Со свету сжить.
«Неужели знает? – похолодел Павел. – Но откуда?! Каким образом?!»
– Разве я…
– Признавайся, мерзавец! – неожиданно рявкнул Поручик Голицын.
– Вы, Юрий Николаевич, наверное, с ума сошли, раз такое несете?! Я пришел вас проведать, а вы!.. Никак не ожидал.
– Ну, ладно, ладно… Успокойся. Это так… типа шутка. Просто, знаешь ли, лежу тут в одиночестве. Мысли разные посещают, да еще температура… Воспаление легких мне поставили. Ну и как следствие, жарок. И вот давеча, еще до прихода Людки, явился один…
– Кто явился?
– Ну, как бы во сне. Мужик в майке голубенькой, видом на уголовника похожий, и говорит: «Этот Пашеко твой, так называемый коллега, заказал тебя».
У Павла ноги вдруг стали ватными, во рту пересохло, а в глазах заплясали огненные точки. Он, сам того не сознавая, опустился в продавленное кресло.
– Ты, говорит, ему дорогу в светлое будущее заслоняешь.
Сердце в груди Павла бухало, как молот, дышать стало трудно. Он бессмысленно шевелил губами, словно рыба, выброшенная на песок.
– Третий день не пью, – обреченно сообщил Поручик Голицын. – Глюки, видать, начались. Сейчас бы стаканчик. Ты случайно не принес? Да если и принес, разве Людка пропустит. Так вот. Этот, в майке, ехидно так улыбается и… – тут больной, казалось, смутился и стал мять в ладони край простыни, – и хвостом из‑за спины мне машет, поигрывает эдак, словно сытый кот. Черт, значит… Понял, как!
– Я… мне… – попытался что‑то сказать Павел.
– …А потом опять и говорит, – не обращая внимания на лепет Павла, продолжил Поручик Голицын, – говорит, значит… Я, говорит, тебя, бедолага, приберу… И не потому, что ты мне так шибко нужен. Ты и так мой давным‑давно. А вот другие мне надобны. Они за собой целый ручеек приведут, а то и речку. И тут я вспомнил про свою папку, которую тебе дал. Где она, кстати?
– Д… д…дома л…лежит.
– Ты чего‑то, Пашеко, заикаться стал… Знаешь об этом? Хорошо. Ты папку‑то береги… В ней вся суть.
Павел не стал дожидаться продолжения. Он вскочил с кресла и бросился из комнаты.
– Как он там? – спросила Людмила. – А ты чего такой бледный?
– Бредит, – шепотом сообщил Павел.
– Не про чертей, часом, рассказывает?
– Про них.
– Ну, все! Чумовоз нужно вызывать, и в шизарню. Он уже лежал в «Белых столбах» с делирием. Может, ему налить чуток, как думаешь? Клин клином…
Но Павел в данную минуту оказался не способен давать рекомендации. Он оделся с максимальной поспешностью, на какую был способен, и покинул территорию беды.
Он несся по пустынным переулкам, пересекал потоки транспорта в неположенных местах, спускался в переполненное метро и никак не мог отделаться от ощущения, что его преследует этот тип в майке. Только дома на любимой тахте Павел как будто пришел в себя.
– Если кто будет звонить и спрашивать… – сказал он матери. – Хоть кто! Хоть Лилька!!! Меня нет дома! Ты поняла?!

ГЛАВА 9

С утра голова была тяжелая, словно он вчера изрядно перебрал. Павел поправил здоровье с помощью крепкого кофе, плотно позавтракал яичницей с колбасой и стал собираться на работу. Тут он вспомнил про неведомого географа, достал визитку и набрал номер. К телефону долго никто не подходил, потом надтреснутый голос, не поймешь, мужской или женский, спросил: кого нужно? Павел сказал кого. На другом конце провода крикнули: «Бурышкин, вас к телефону!»
– Кто спрашивает? – услышал Павел сочный баритон.
Он назвался.
– Приезжайте к назначенному часу, – с начальственными нотками произнес баритон. – Адрес у вас имеется. Дом найдете без труда. Жду. И прошу не опаздывать.
А не послать ли неведомого Никифора Митрофановича к такой‑то матери? – размышлял Павел. – Что это еще за хрен с горы?! Разговаривает как барин с посыльным. С другой стороны, почему бы и не сходить? Мало ли кто кому не нравится. Он вспомнил слова ответсека про «последнего из могикан». Познакомиться с подобной личностью будет не вредно.
Дом, в котором проживал почетный член Монгольской академии, Павел отыскал без труда, но был чрезвычайно удивлен его внешним видом. Фасад смотрелся еще куда ни шло, но со стороны двора дом выглядел так, будто подвергся артиллерийско‑минометному обстрелу. Штукатурка местами обвалилась, обнажив добротную кирпичную кладку, часть стекол была выбита, и проемы прикрыты кусками жести или затянуты полиэтиленовой пленкой. В таких местах обычно гнездятся бомжи и беспризорные дети. Подъезд производил столь же жуткое впечатление, поскольку, несомненно, служил в качестве общественного туалета для москвичей и гостей столицы, а граффити на его стенах можно было вполне выставлять в качестве образцов современной живописи, скажем, в музее Гуггенхейма.
Павел поднялся на третий этаж и остановился перед сто лет не крашенной дверью, снабженной древним почтовым ящиком с наклеенными на него колонтитулами давнишних советских газет, ныне частично не существующих. Тут же имелась табличка с длинным перечнем жильцов квартиры. Некоторые фамилии были вычеркнуты или замазаны чернилами.
«Н.М. Бурышкин, – прочел Павел. – Звонить один раз». И он позвонил.
Дверь открыли почти сразу, словно ждали.
– Здравствуйте, – услышал Павел из тьмы. – Вы Мерзлов? Проходите, пожалуйста.
Он перешагнул порог и очутился в еле освещенном коридоре, уходящем куда‑то в кромешный мрак.
Сейчас по башке треснут, испуганно подумал наш герой. Но опасения журналиста не оправдались. Впустивший его человек, не предлагая раздеваться, настойчиво потянул за рукав, отворил какую‑то дверь, и Павел попал в залитую дневным светом огромную комнату.
– Снимайте вашу куртку, – пророкотал человек, – и давайте знакомиться. Бурышкин Никифор Митрофанович.
Представившись, Павел оглядел хозяина. Перед ним стоял высокий, крупный, пожилой мужчина, с почти коричневым, как видно, продубленным ветрами, мужественным лицом. Почти лысый череп, орлиный нос, глубоко упрятанные в черепную коробку глаза, мощные надбровные дуги с кустистыми бровями делали его похожим на старинного разбойника или испанского конкистадора. Глаза эти, глубокого янтарного цвета, сейчас снисходительно взирали на гостя.
Павел оробел.
– Значит, вы и есть Мерзликин? – строго спросил хозяин.
– Мерзлов, – поправил Павел.
– Прошу пардону. Обмишурился. Был у меня, знаете ли, один знакомый Мерзликин. Капитан дальнего плавания. Не ваш ли родственник?
– Я – Мерзлов, – вновь напомнил Павел.
– Ах, да. И слава богу. Этот Мерзликин плохо кончил. В сталинскую эпоху, году эдак в пятидесятом, пытался бежать на Запад. Для чего угнал рыболовецкий траулер. Дело происходило на Камчатке. Задержали, конечно… В нейтральных водах. Дали четвертак. Я с ним познакомился в Воркуте. Славный малый, между нами. Непоседа. Все ему на месте не сиделось. Пристрелили во время побега, на этот раз сухопутного. Чайку, кофейку?..
– Лучше кофе.
– Отлично. Я и сам предпочитаю кофе. Приготовлю по‑турецки. Вы как, сладкий употребляете?
– Когда как, – промямлил Павел, сраженный наповал напором хозяина.
– Я на кухню, минут на пятнадцать, – сообщил Бурышкин, – а вы пока осмотрите мое логово. Здесь есть над чем полюбопытствовать.
Едва хозяин вышел, Павел стал с любопытством озираться. Помещение скорее напоминало захудалый музей, чем жилую комнату. Почему захудалый? Да потому, что здесь собрали всевозможный причудливый хлам, самого разного происхождения и назначения. На одной стене были представлены: шкура белого медведя, гарпун китобоя, акульи челюсти, чучело глухаря и кривая восточная сабля, на другой – коллекция тропических бабочек, верблюжье седло, древний проржавевший шлем, а рядом немецкая каска времен Первой мировой войны с шишаком, примерно в таком же состоянии, что и шлем… Имелись также кремневый карамултук, две причудливые маски, длиннейший, украшенный бисером чубук и корабельный штурвал. Но больше всего Павла поразили фотографии, которыми в изобилии были увешаны стены. У него глаза на лоб полезли.
Мы уже упоминали о страсти Бурышкина фотографироваться в компании звезд и знаменитостей и приводили некоторых персонажей его собрания. Вот, например, Никифору положил руку на плечо Тур Хейердал, а на этом снимке Бурышкин пожирает глазами Софи Лорен…
Помимо вышеописанных, имелись вещи, которые на стену никак не помещались. Например, стоявшее в одном из углов древнее изваяние – каменная баба. Впрочем, имелись здесь и предметы вполне утилитарного назначения: старинный секретер с откинутой крышкой, перед которым стоял столь же древний стул, кожаный диван с высокой спинкой и стеллаж с книгами. Однако эти предметы быта нисколько не контрастировали с общим духом гостиной «Клуба знаменитых капитанов». Единственным, что полностью выбивалось из стиля, было весьма современное стоматологическое кресло и стеклянный шкафчик с зубоврачебными инструментами, да еще включенный телевизор. На экране беззвучно копошились мультяшные герои, поскольку звук был выключен. Телевизор стоял в самом темном углу комнаты. Перед ним в вольтеровском кресле находилось нечто массивное и темное. Павел подошел поближе, стараясь получше рассмотреть очередной, как он думал, экспонат. Вначале он решил: перед ним скульптура, вырезанная из дерева, но тут же понял, что ошибся. Новая догадка пришла на ум, и он похолодел: мумия! Лицо монгольского типа, изрезанное морщинами, было совершенно неподвижно, щелочки глаз не отражали света. Точно! Мертвец!
Превозмогая себя, он едва дотронулся до плеча. «Мумия» вдруг пошевелилась, и Павел в ужасе вздрогнул и отскочил.
– Испугались? – громко произнес у него за спиной хозяин, и Павел вторично вздрогнул. – Не бойтесь, это Катя. Мультфильмы смотреть шибко любит. Сидит себе, никому не мешает.
– Ясно, – стараясь сохранять спокойствие, произнес Павел. – А я думал…
– …Что это мумия, – весело закончил за него Бурышкин. – Вы знаете, многие принимают ее за мумию. И не без оснований. Тут недавно сюжет по телевизору прошел… Рассказывали об откопанной недавно на Алтае мумии. А Катя наша именно оттуда. Древнее захоронение… Молодая женщина, как полагают, знатного рода, возможно даже – царица, вся украшена татуировками и по типу лица действительно похожа на нашу Катю.
– Плохо сделали, что раскопали, – отозвалась представительница коренного алтайского населения. – Мертвый должен земля лежать. Будешь доставать – плохое может случиться.
– И она права, – заметил Бурышкин, ставя поднос с джезвой, чашками и сахарницей на низкий, маленький столик в восточном стиле. – Древние захоронения беспокоить небезопасно. Помню, двигались мы с караваном через плато Устюрт, пустыня такая, недалеко от Каспия. На пути мазар попался, гробница по‑ихнему. Не знаю уж чья. Какого‑нибудь местного святого. Полуразрушенная такая построечка. Остановились, думали – колодец есть. Один шоферюга наш заорал: «Здесь золото где‑то спрятано! Клад!» Схватил лопату и бегом в мазар. А с нами старик‑казах ехал. Он давай кричать: нельзя, мол, туда соваться с дурными намерениями. Беда будет! И правда. Не прошло и получаса, началась пыльная буря, да еще какая. А ведь до этого ни ветерка не было. Жара и голубое, без облачка, небо.
– Вы меня зачем к себе пригласили? – без церемоний спросил Павел. Он уже почувствовал, что визит затянется надолго. По‑видимому, в запасе у этого авантюриста не одна сотня историй.
– Познакомиться захотел, – так же напрямик ответствовал Бурышкин.
– С какой, извините, стати?
– Прочел вашу статью. – Никифор потряс перед носом Павла знаменитым номером. – Кое‑что интересное для себя почерпнул. Выводы любопытные делаете.
– Какие, например?
– О причинно‑следственных связях некоторых преступлений. Даже, скажем так, не выводы, а вроде как намеки. Есть соображения на этот счет?
– Возможно.
– Может, поделитесь?
Павел задумался. Ничего подобного он не ожидал услышать. Скорее предполагал: этот тип сейчас потребует написать о нем статью.
– А почему это вас интересует?
– Потому что я иду в том же направлении.
Павел колебался.
– Ум – хорошо, а два – лучше, – заметил Бурышкин. – Тем более три.
– А кто третий?
– Вон она. – Никифор указал на Катю.
– Еще не хватало! – презрительно произнес Павел.
– Зря пренебрегаете. Она – шаманка. Между прочим, вчера общалась с духом мальчика. Я имею в виду Никулина.
Павел засмеялся:
– Где, интересно?
– Специально ночью в морг ездили. Во второй судебно‑медицинский, на Хользунова.
Павел недоверчиво взглянул на Бурышкина:
– И вас пустили?
– Деньги открывают любую дверь. К сожалению, нас прервали. Милиция неожиданно нагрянула.
Павел не знал, верить или нет словам странного дядьки.
– Но зачем вам это нужно? – наконец спросил он.
– Видите ли, молодой человек, буду с вами откровенен, я давно мечтаю прославиться. По‑настоящему прославиться! Все это, – Бурышкин обвел широким жестом обстановку комнаты, – мишурный блеск. Он может произвести впечатление, может даже вызвать недолгое восхищение, но и только. Умри я завтра, послезавтра обо мне никто не вспомнит.
– Кокетничаете, – со свойственной юности жестокостью произнес Павел.
– Отнюдь, молодой человек, отнюдь. А вы разве не желаете того же? Хотите сделать себе имя, не так ли?
Павел пожал плечами:
– В нашем возрасте это вполне естественно.
– Намекаете на мою старость?
– Да ни на что я не намекаю. Просто хочу понять, что вам от меня нужно.
– Еще раз предлагаю: давайте действовать вместе. Поделитесь своей частью информации, а я своей.
«А почему бы и нет? – размышлял Павел. – Расскажи я кому про все случившееся за последние дни, все равно никто не поверит. Разве что Лилька… Но она не в счет. А этот Бурышкин, похоже, взялся за дело основательно. Вон даже шаманку призвал на подмогу. И вообще, он производит впечатление бывалого и решительного человека. Павел вспомнил характеристику, которую дал Бурышкину ответственный секретарь. Говорил хоть и иронично, но уважительно. Так почему бы не поделиться…
Журналист отхлебнул почти остывший кофе, который тем не менее был очень вкусен, и произнес:
– Хорошо. Я согласен. С чего начать?
– На ваше усмотрение. – Никифор Митрофанович явно обрадовался.
И Павел начал повествовать о своих приключениях, начиная с посещения квартиры в компании трех сотрудников правоохранительных органов. Вначале он рассказывал несколько скованно, опуская отдельные детали и явно опасаясь, что ему не поверят, но Бурышкин не перебивал, всем своим видом выражал повышенное внимание, и Павел постепенно освоился, речь его полилась плавно, и даже сексуальные сцены в его описании выглядели весьма живописно.
Наконец он остановился и перевел дух. Во рту пересохло.

– Сейчас подогреем наш кофе, – встрепенулся Никифор, поняв состояние Павла.
Он выволок нечто вроде жаровни, наполненной мелким песком, и, поставив в песок джезву, включил вилку в розетку.
– Что скажете? – с любопытством спросил Павел, ожидая отзывов на свой рассказ.
– Весьма занятно. Но как вы сами все объясняете?
– Вначале я не сомневался в реальности происходившего, но потом, знаете ли… Словом, решил, что стал жертвой галлюцинации. Почитал про эту текилу. Оказывается, ее гонят из кактуса, причем очень часто из того же сорта, который используют при изготовлении мескалина. А мескалин, как известно, галлюциноген.
– А как же следы на вашем теле? – лукаво спросил Никифор.
– Не знаю… – пожал плечами Павел. – Может, результат наших с Лилькой кувырканий, а я сразу и не заметил.
– Хочу также сделать замечание касательно текилы, – веско произнес хозяин. – Этот замечательный мексиканский напиток никакого отношения к мескалину не имеет. Текилу готовят из голубой агавы, которая и кактусом не является, а мескалин, тот действительно делают из кактуса Лофофора уильямсии. Путают лишь потому, что по‑испански название растения «агава» звучит как «мескаль».
– Сражен вашими познаниями, – с долей ехидства заметил Павел, – но они ничего не объясняют.
– Ты, Катя, слушала его рассказ? – обернулся Бурышкин к креслу.
– Ага.
– Твое мнение.
– Конечно, никакой это не галл… Как слово?
– Галлюцинация.
– Да, он. Это демоны были. Точно они.
– Но что им делать в пустой квартире?
– Почему пустой? Она не пустой. Она, как по‑русски сказать?.. Как капкан. Один раз захлопнулся, второй раз захлопнулся… Этот парень попался. Они на него смотреть хотели.
– Что значит – попался?! – возмутился Павел.
– Ну, а как иначе? Ты расскажи, что дальше было…
– Да, молодой человек, коли начали, выкладывайте все до конца. Но вначале кофе. А то холодный хлебали. Непорядок! И сахару не жалейте. Меня удивляет эта нынешняя манера пить кофе без сахара. Горечь и тоска. Вот, помню, случилось мне побывать в Йемене…
– Я не понимаю?!. Почему вдруг попался?! – воскликнул Павел, не обращая внимания на болтовню Бурышкина.
– Так выходит, – спокойно отозвалась шаманка. – Они, видать, на тебя давно глаз положил, а ты, как молодой бурундук, резвишься… А куница вот‑вот схватит.
– Я не бурундук, не бурундук!.. – взвился Павел. – Чего это чучело несет?!
– Успокойтесь, молодой человек! – строго одернул его Никифор Митрофанович. – И попрошу не употреблять подобных выражений в отношении моей гостьи.
– Извините, погорячился, – сбавил тон Павел. – Но как объяснить ее речи?
– Вы лучше изложите, что дальше с вами приключилось.
– Ну ладно… Слушайте! Короче, я рассказал об этой дурацкой квартире своей подружке, а она и говорит… – И Павел стал излагать дальнейшие события, которые читателю уже известны. Поведал и про вечер в доме Светланы, и про визит в квартиру в Южном Чертанове…
– Ну вот видишь, Бурышка, все как я и сказала, – прокомментировала Катя. – Они его очень ловко подманили. Паренек наш – бурундучок…
– И что теперь будет? – растерянно спросил Павел у Кати.
– Ты еще не закончил. Толкуй дальше.
И Павел приступил к третьей части своего повествования. Тяжелее всего было рассказывать о визите к Поручику Голицыну. Тут Павел испытал подлинный стыд. Наконец он закончил.
В комнате повисло напряженное молчание. Павел ждал реакции, и она последовала.
Катя встала из кресла, подошла к Павлу, положила на его голову маленькую, словно деревянную, ладошку и ласково произнесла:
– Глупый бурундучок попался в капкан. Но хорошо, что сюда пришел. Помогать тебе будем.
От этой внезапной ласки на глаза нашего героя невольно навернулись слезы. Павел вдруг почувствовал себя слабым и беззащитным в этом зловещем мире, наполненном разными, доселе неведомыми ужасами. Так в раннем детстве он боялся темноты, казавшейся ему кишащей чудовищами, но приходила мама, точно так же клала руку на голову, и страхи исчезали.
– А теперь наступает наш черед, – заявил Бурышкин. – Возможно, мы не попали в такой водоворот событий, но, с другой стороны, вели себя более осмотрительно. Спасибо тебе, Катя!
– Объясните, ради бога, что происходит? – взмолился Павел.
– Я и сам точно не знаю, – отозвался Никифор. – Могу только предположить: силы тьмы активизировались…
– Чепуха говоришь! – перебила его шаманка. – Не сильнее и не слабее, как обычно. Они всегда одинаковы. Их никто не видит, не слышит, а они всегда рядом, только и ждут, как бы поймать кого. Просто человек никогда их не замечай. Думай, их нет. А если и есть, то где‑то там, в другая жизнь. Иной наденет крест – думает, защита, а другой вообще не верит. Ну и что? Можешь верить или не верить – им все равно.
– Вот послушай про наши похождения, – предложил Бурышкин. Его рассказ занял значительно меньше времени, чем повествование Павла, однако выглядел не менее красочным.
– А теперь попробуем порассуждать, – закончив, предложил Никифор. – На первый взгляд и вы и мы столкнулись с не связанными между собой фактами проявления деятельности сверхъестественных сил. Но так ли это?
– У вас другое мнение? – спросил Павел.
– Давайте анализировать. Отправная точка – события в этой квартире, где произошло сначала убийство, а потом самоубийство. Если принять ваши ощущения на веру, демоны даже особенно не пытаются маскироваться. Почему?
Павел развел руками.
– Катя, ты что скажешь?
– Они его не боятся.
– А разве демоны вообще кого‑нибудь боятся? – усмехнувшись, спросил Бурышкин.
– Почему нет? Вот меня боятся. Я умею с ними бороться.
– Допустим. Дальше, нашему гостю становится известно, что те же силы могут по заказу устранить любую личность. И он не находит ничего лучшего, как проверить это обстоятельство на своем коллеге. Рискованный эксперимент. И коллега, как его… Скуратов – кстати, я его знаю, безобидный, только пьет слишком много – заболевает. В бреду к нему якобы является один из демонов и сообщает о коварном плане. Здесь как бы прослеживается некая цепочка. Не забудем и девушку, подругу нашего нового знакомого. Именно она рассказывает ему о демонических силах.
– Это вы про Лильку? – удивился Павел.
– Кажется, вы упоминали именно это имя.
– Но мы с ней познакомились задолго до начала этих событий.
– Не имеет значения. Девушка, возможно, вовсе ни при чем. Хотя, с другой стороны, кто знает?.. Затем наш новый друг попадает в круговорот событий, опять же никак не привязанных к предыдущим. Единственное, что их до некоторой степени роднит, – схожесть исполнения. Мальчик вначале убивает своих близких, потом кончает самоубийством, но при этом сталкивает с крыши классную руководительницу. Немотивированное преступление? Но вы выяснили – между ними существовал конфликт. Имел ли он под собой только взаимоотношения учителя и ученика? Катя в морге общалась с духом мальчика. Пояснить суть он не захотел или не успел, но выяснилось, что в одной из прошлых существований он жил во Франции. Это объясняет знание им языка. Возможно, стресс на какое‑то время пробудил генетическую или астральную память, отсюда и подобная реакция. А вот с учительницей мы побеседовать не успели…
– Сегодня ее хоронят, – сообщил Павел.
– Интересно, на каком кладбище?
– Можно позвонить в школу.
– С этим решим. – Бурышкин взглянул на часы. – Сейчас только двенадцать… Ладно, успеем. Но не это в данную минуту главное.
– А что же?
– Главное в том, что мы должны договориться о совместных действиях, тогда, возможно, мы добьемся определенных результатов.
– О каких результатах вы говорите?
– Волей случая… или в силу кармических связей, считайте, как хотите, мы оба погрязли в этой странной истории. И вы значительно больше, чем я. Оба мы ввязались в нее исключительно из тщеславия. Всему виной – суетность. Что у старого, что у малого…
– Да я‑то в чем погряз? – не совсем уверенно возразил Павел.
– А судьба Скуратова вас не волнует? Если так, то тогда и говорить не о чем. Идите себе…
– Нет, волнует, конечно! Но если это всего лишь домыслы? Честно говоря, до последнего времени мне не приходилось сталкиваться со сверхъестественными силами. Поэтому, даже после ваших умозаключений я и сейчас не очень верю… Поручик Голицын… то есть Юрий Николаевич скорее всего сильно простыл да в придачу беспробудно пил… А что ему кто‑то там явился, так это просто приступ белой горячки, тем более жена Скуратова сама сказала мне: нечто подобное с ним уже случалось. Я думаю, медицина поставит его на ноги. С мальчишкой этим… Никулиным… Ну, достали его все! И родители, и эта классная… Терять ему было нечего, вот он и потащил ее за собой. Что же касается событий в квартире… – Тут наш герой несколько смутился и сбавил тон. – Я опьянел… Обстановка сама… кровь эта запекшаяся… К тому же ваши разъяснения касательно текилы меня не убедили. Словом, привиделось…
– Ну а если нам удастся вас убедить?
– Попробуйте, – охотно согласился Павел.
Произнес он это с некоторой долей иронии. Ему уже казалось: над проявлением мракобесия одержана победа. Действительно, отдельные доводы Бурышкина, а главное, спокойная уверенность, исходившая от шаманки, которую он не мог не ощутить, сбили его с толку. Но теперь собственная логика и здравый взгляд на вещи расставили все по своим местам.
– Попробуйте, – повторил Павел.
– Ты, бурундучок, зря сомневаешься, – с легким смешком произнесла Катя. – Сегодня же увидишь. Ночью.
– О чем это она? – встревоженно спросил наш герой.
– Катя?.. – в свою очередь обратился к шаманке Бурышкин.
– Ночью буду учительша вызывать, – совершенно серьезно заявила Катя. – Только нужно знать, где могила.
– Давайте я позвоню в школу, – предложил Павел, достал мобильник и записную книжку. – На Троекуровском, – через минуту сообщил он.
– Далековато, – отозвался Бурышкин. – Да и кладбище большое… Найдем ли мы в потемках ее могилу?
– Раз такое дело, – заявил Павел, – я могу отправиться на похороны, а позже провести на место.
– А удобно ли ваше появление? – засомневался Бурышкин. – Могут задать нелицеприятные вопросы.
– Вы это о чем? О статье, что ли? Ерунда. К тому же я не собираюсь болтаться на виду. Встану где‑нибудь в сторонке, дождусь выноса, а там залезу в автобус и до кладбища.
– Ну хорошо. Договорились. А потом?
– Я вам позвоню, и решим, что делать дальше.

Павел поспел как раз вовремя. Возле школы толпился народ, в основном учащиеся, но было много и взрослых. Поодаль, в переулке, стояло несколько автобусов и катафалк. Он остановился недалеко от автобусов, возле школьного забора, откуда все было хорошо видно. Не прошло и пятнадцати минут, как из школы вынесли закрытый гроб, установили его перед входом, и директриса начала прощальную речь. До Павла доносилось только: «…была замечательным воспитателем… пользовалась любовью ребят… разгул преступности…»
Скоро гроб затолкали в катафалк, и народ засуетился, рассаживаясь по автобусам. Павел, стараясь не попадаться на глаза директрисе и блондинке‑секретарше, залез в самый последний автобус, сел на заднее сиденье и отвернулся к окну. Салон вскоре наполнился людьми, но народу было не особенно много. Автобус тронулся.
Место рядом с Павлом пустовало, но впереди сидели две женщины в черных платочках, видимо, учительницы, и оживленно обсуждали событие.
– На Троекуровское едем, – сообщила одна.
– На Троекуровское?! Как это она сподобилась? Туда так просто не попадешь, – заинтересовалась вторая.
– Сын у нее там схоронен. Военный. Вот к нему и подзахоронили.
– Это который в Чечне погиб?
– Да, подполковник. И то не разрешали: мол, кто она такая? Так Ольга Георгиевна звонила на ее бывшую работу.
– Это в академию?
– Ага. И просила, чтобы походатайствовали.
– Нынче и умереть не каждому по карману, – философски заметила собеседница. – Даже у знаменитостей – и то нормальная могила не всегда имеется.
– Ну, это вы, Анна Ивановна, хватили. Вон Юрию Никулину какой памятник на Новодевичьем отгрохали.
– Так то Никулину. А вот у Вицина, недавно где‑то читала, даже креста приличного на могилке нет. Бедняком жил, бедняком и умер… И Моргунова тоже весьма скромно схоронили.
– Одному Балбесу повезло, – сострила первая женщина, имея в виду знаменитое амплуа Никулина.
– Какой же он балбес? Из этой троицы Юрий Владимирович – самый умный. Не зря Героя Соцтруда получил. Трус всю жизнь пьянчужек играл, а Бывалый – придурков.
– Да, – вздохнула первая, – где‑то наши косточки упокоятся?
– Да уж не на Троекуровском, – отозвалась вторая, – сволокут на какое‑нибудь Домодедовское или это, новое, в Южном Бутове. С другой стороны, какая, собственно, разница? Вон наша‑то покойница будет лежать среди генералов, а что толку. Такая страшная смерть – не приведи господи. А ведь женщина еще не старая.
– Жаль человека, конечно… И все равно я ей не симпатизировала, – заявила первая. – Какая‑то она высокомерная была и с ребятишками излишне строга. Ведь она этого Вову, ну который ее… уж так допекала! Ну зачем! Нормальный парнишка был. По истории только хорошо успевал, а она ему оценки занижала.
– М‑да, – отозвалась вторая, – дозанижала, на свою голову.
– И в коллективе не прижилась, – продолжала обличать первая. – Наособицу, держалась.
– Я же говорю: высокомерная.
– А на сестрицу ее вы обратили внимание? Говорят, откуда‑то с Украины приехала. У гроба стояла, так ни слезинки не проронила.
– А чего ей рыдать. Квартира двухкомнатная в наследство досталась в Москве.
– С неба свалилась.
Обе замолчали, размышляя о своем. Павел про себя отметил, что за все время разговора ни та, ни другая ни разу не назвали покойницу по имени. Интересно, почему?
– Приехали! – вдруг воскликнула первая дама.
Павел глянул в окно. Автобусы въехали на территорию кладбища. Павел никогда раньше не бывал на Троекуровском, но слышал, что простому человеку туда так просто не попасть. По кладбищенскому ранжиру оно стояло на третьем месте после Новодевичьего и Ваганьковского. Даже по многочисленным дорогим машинам на охраняемой стоянке, по роскошному зданию комплекса погребальных услуг было видно: без нескольких тысяч «зеленых» в кармане сюда нечего соваться.
Автобусы медленно покатили по главной аллее, и Павел поразился, сколько здесь покоится военных. Полковники и генералы, Герои Советского Союза и полные кавалеры ордена Славы словно встали в последнем строю, и здесь, однако, соблюдая субординацию. В первом ряду только боевые и заслуженные, чьи имена в свое время знала вся страна. Летчик‑испытатель Марк Галлай, генерал‑лейтенант Белов, генерал армии Кривда и затесавшийся меж ними литератор Феликс Чуев. Из лежащих на кладбище вояк можно было бы сформировать не одну дивизию.
Проехав довольно приличное расстояние от ворот, автобусы свернули на боковую улицу и вскоре остановились. Двери распахнулись, народ повалил на улицу. Павел дождался, пока салон полностью опустел, и тоже вышел. Теперь нужно как следует запомнить место. Вначале по главной аллее метров четыреста, потом поворот. Там, кажется, стоял памятник какому‑то Герою Советского Союза… Черный мраморный куб венчала голова в летном шлеме. Это он хорошо запомнил – голова в шлемофоне… Главное, найти какой‑нибудь характерный памятник или редкую фамилию.
Павел двинулся вслед за остальными, стараясь держаться позади всех. Наконец движение масс замедлилось. Шедшие впереди встали. Павел тоже остановился и заозирался по сторонам. Внимание его привлек скромный железный памятник с пятиконечной звездой на вершине. «Музыка Вера Михайловна», – прочитал он фамилию усопшей. От этой Музыки метров десять влево. Вот еще один отличный ориентир – большой крест из серого гранита. А дальше свежую могилу, обложенную венками и цветами, найти не составит труда.
Издали послышались невнятные голоса, потом о доски гроба застучали комья земли. Павел не стал дожидаться, когда толпа повалит назад, он потихоньку повернулся и пошел к автобусам.

Доехав со всеми до школы, где должны были состояться поминки, Павел отделился от провожавших и пошел к ближайшей станции метро. Только сейчас он почувствовал, насколько голоден. Возле входа толкались продавцы сигарет, сладостей и прочей чепухи. Павел купил у интеллигентного вида старушки хрустящий, сочащийся жиром пирожок с ливером и смачно зажевал. Но от одного пирожка голод только усилился, поэтому возле своего дома он зашел в гастроном, взял пачку пельменей и… совершенно неожиданно для себя четвертинку водки.
Помяну убиенную душу, словно оправдываясь, произнес он про себя. Дома сварил пельмени, выпил полстакана и завалился на тахту. Настроение несколько поднялось. Ему уже не казалось странным собственное поведение, напротив, Павел жаждал новых приключений, нисколько не сомневаясь, что они вот‑вот начнутся.
Зевая во весь рот, он все же снял трубку и набрал номер Бурышкина.
– Докладываю. Дислокацию места упокоения Эльвиры Борисовны разведал, покойницу помянул, жду дальнейших указаний.
– Вы что же, выпили? – удивленно спросил Никифор.
– Немного. А что, нельзя? Я замерз на этом кладбище, как цуцик, и сейчас собираюсь соснуть.
– Но вы вечером поедете с нами?
– Ну, раз обещал… Ведь без меня вы не найдете могилу.
– Где вы живете?
Павел назвал свой адрес.
– Значит, так. В двадцать три ноль‑ноль, на Тверской, напротив памятника Пушкину. На углу, возле армянского гастронома. Знаете? Мы с Катей подъедем на такси. Договорились?
Павел что‑то сонно промычал и повесил трубку.
В начале одиннадцатого он пробудился. Ощущая себя свежим и выспавшимся, Павел пошел на кухню, попил чаю и стал одеваться. Он уже предвкушал, как этот старый идиот вместе со своей азиатской подругой будет посрамлен.
– Ты куда на ночь глядя? – удивленно спросила мать.
– На задание, – сообщил Павел, натягивая кожаную униформу.
– Какое еще задание в такой час? К этой, своей небось собрался… Так и говори!
– Не к своей, а работать.
Мать хмыкнула, но ничего больше не сказала.
На улице было сыро, шел не то дождь, не то снег, пешеходов почти не наблюдалось, но поток машин по‑прежнему нескончаем.
Павел доехал с пересадкой до «Пушкинской», по подземному переходу вышел на Тверскую улицу и взглянул на часы. До одиннадцати оставалось пять минут. На Тверской, как всегда, оживленно. Зазывно сверкали роскошные витрины, прохаживались в ожидании клиентов продрогшие проститутки, прямо возле подземного перехода какие‑то кавказцы распивали вино. Павел встал возле обочины. Минут через пятнадцать перед ним притормозило такси, расположившийся на переднем сиденье Бурышкин призывно махнул рукой, приглашая садиться. Павел плюхнулся рядом с Катей, и машина покатила вперед. В сплошном потоке транспорта медленно миновали Садовое кольцо и выскочили на Кутузовский проспект.
Все молчали. Катя дремала, Бурышкин, памятую прошлую поездку, решил до времени о делах помалкивать, да и таксист попался неразговорчивый. Наконец Никифор не выдержал, молчание давалось ему с трудом.
– Как прошли похороны? – осведомился он у Павла.
– Обычно, – отозвался молодой человек. – Рассказывать, собственно, нечего.
Бурышкин вновь замолчал. Темы для светской беседы явно не находилось. Наконец он выдал:
– На Троекуровском у меня много знакомых лежит: Семен Черенков – полярник, Капитонов – адмирал, Казанжи Сашка – альпинист… Хорошие все ребята.
– А вы, Никифор Митрофанович, где себе местечко подыскали? – ехидно спросил Павел.
– Типун вам на язык! – с нарочитым испугом произнес Бурышкин. – Я пока помирать не собираюсь. А вообще на кладбище гнить не намерен. В худшем случае – кремация.
– А в лучшем?
– Хотел бы быть погребенным в морской пучине. Чтоб и следа не осталось. Или где‑нибудь в горах, на леднике… Как там у Хемингуэя? «На вершине Килиманджаро лежит труп леопарда. Зачем он туда забрался?» Вот и я хочу, как этот леопард, среди вечных снегов.
Таксист крякнул.
«Напыщенный болтун, – подумал Павел, и ему стало смешно. – С кем я связался».
– Вы же, Никифор Митрофанович, мечтаете о славе, – со всей серьезностью, на какую был способен, заметил он. – Какая же слава, если даже могилы не будет? Перед чем прикажете преклонить колени в час юбилея?
– Да мало ли великих, от которых и следа на земле не сыщешь? А их по сей день помнят. Помнят и благоговеют перед ними!
– Назовите хоть одну фамилию! – неожиданно встрял таксист.
– Пожалуйста. Художник Верещагин.
– Эвон, куда хватили! После него картины остались.
– Так я и говорю. Не могилка важна, а память.
– Пример, я считаю, неудачный, – возразил таксист. – Вот если бы вы мне назвали человека, после которого не сохранилось ничего материального, а его вспоминают.
– Да ради бога. Герострат!
– Это который какой‑то там храм сжег?
– Именно он.
– Пример с отрицательным знаком.
– Да какая разница?! Помнят же!
Таксист замолчал, то ли переваривая информацию, то ли подыскивая встречный довод.
– Но если вы желаете Геростратовой славы, – заметил Павел, – то нет ничего проще. Подожгите, скажем, Третьяковку или взорвите памятник Юрию Долгорукому. О вас во всех газетах напишут. Ведь об этом же придурке написали, который в «Данаю» Рембрандта кислотой плеснул.
– Точно! – произнес таксист. – Или еще можно Мавзолей взорвать… Тоже своего рода храм. – Он захихикал.
– Герострат был первым, кто покусился на святыню. Поэтому его и помнят, – наставительно заметил Никифор.
– Вы смешные речи говорить, – вмешалась вдруг шаманка.
– Почему, Катя? – спросил Бурышкин.
– Не там слава ищешь, Бурышка.
– А где нужно, бабушка? – спросил таксист.
– В сам себе.
После этой малопонятной сентенции все вновь замолчали и до самого кладбища философских разговоров больше не заводили.
Наконец «Волга» остановилась у запертых ворот. Бурышкин расплатился.
– Вас подождать? – спросил таксист. – Если, скажем, полчаса или чуть больше, то я готов.
– Не стоит, – сказал Павел.
– Неподходящее вы время выбрали для посещения, – в сомнении произнес таксист, вытаскивая из багажника объемистую спортивную сумку. – И погодка не очень благоприятствует. А то положите по‑быстрому цветочки, и назад. А помянуть можно и в машине. У меня и стакан имеется.
– Спасибо, дорогой товарищ водитель, за заботу о нас, ночных странниках, – поблагодарил Бурышкин. – Но за полчаса никак не управимся. И поминать мы привыкли на могилке. Часа через два, а то и три подъезжайте.
– Коли позвоните диспетчеру, так подъеду, – согласился таксист и сунул Павлу визитку.
Павел подхватил сумку, оказавшуюся довольно легкой, и они пошли к входу в город мертвых. Калитка оказалась открытой, и исследователи беспрепятственно проникли внутрь. Площадь перед главным входом была хорошо освещена, и Павел без труда определил, в какую сторону нужно двигаться.
На автостоянке было припарковано несколько автомобилей, но вокруг царило полное безлюдье. Только слабо светилось одно из окон комплекса ритуальных услуг. Подморозило. Снег перестал, но наполз туман. Не очень сильный, но только добавивший промозглости.
Стояла абсолютная тишина. Желтоватый свет ртутных ламп, пробиваясь сквозь туман, создавал впечатление, словно они шли по дну громадного, заросшего тиной мутного аквариума.
По обеим сторонам аллеи высились памятники. Их Павел уже видел днем, но сейчас надгробья выглядели довольно жутковато. Каменные бюсты, казалось, ожили и обрели зрение. Они провожали идущую троицу равнодушными взглядами, словно говоря: «Вы в гостях, а мы дома».
Неожиданно из мрака вышла большая рыжая собака, по виду дворняга. Павел решил, что сейчас она с лаем бросится на них, но собака вела себя вполне миролюбиво. Она слабо вильнула хвостом, демонстрируя добрые намерения и намекая на подачку. Бурышкин достал из пакета пачку печенья, распечатал ее и протянул одно собаке. Та мгновенно проглотила угощение и затрусила следом за ними.
– Это случайно не демон? – иронически спросил журналист. Шутка в данной обстановке прозвучала довольно нелепо, и никто не отреагировал.
Снег похрустывал под ногами. Эхо отдавалось в верхушках деревьев, и чудилось: кто‑то крадется следом. Павел даже обернулся, но дорога позади них была абсолютно пуста.
– Есть тут они? – неожиданно спросил Бурышкин Катю. Павел вначале даже не понял, кого он имеет в виду, а когда понял, ему стало немного не по себе.
– Много, – отозвалась шаманка.
«Жути нагоняют, – решил Павел. – Психическую атаку проводят. Думают, я сейчас поверну назад. Хрен дождетесь!»
– Погоди, бурундучок. – Катя дернула Павла за рукав куртки, а потом потянула к себе сумку.
– Что она заладила: бурундучок да бурундучок?! – разозлился журналист. – Какой я ей бурундучок?! У меня имя есть! В конце концов, если не привыкла, пусть называет по фамилии.
– Не обижайтесь, – мягко заметил Никифор, – она – своеобразный человек, тем более ничего обидного, с ее точки зрения, в этом прозвище нет. Меня вон она Бурышкой кличет, я же не обижаюсь.
– Это ваше дело, – не собирался идти на попятную Павел. – А мне не нравится.

Шаманка, не обращая внимания на препирательства, достала из спортивной сумки свой знаменитый кафтан и надела его поверх китайского пуховика, от чего приобрела и вовсе бочкообразную форму. Павел видел странное одеяние шаманки в первый раз и в полумраке не мог толком разобрать его деталей, лишь различал мерцание металлических кругов на спине да чуть заметное шевеление ленточек‑змей. И постепенно его скептицизм стал слабеть, растворяться и наконец уступил место какому‑то неясному, тревожному беспокойству непонятного происхождения. Впрочем, почему непонятного? Необычность места, ночь, туман и, наконец, причудливый наряд Кати – все это угнетающе действовало на молодого человека. Теперь он прислушивался к каждому шороху, доносящемуся со стороны могил, с недоверием и опаской косился на своих спутников. И только присутствие бродячей собаки, как ни странно, внушало ему некоторое успокоение. Павел где‑то читал, что собаки реагируют на присутствие призраков, а поскольку желтый пес вел себя спокойно, и наш герой несколько приободрился.
– Мы идем в правильном направлении? – вдруг спросил Бурышкин, и Павел от неожиданности даже вздрогнул.
– Кажется, – произнес он и огляделся. – Там, на повороте, еще памятник какому‑то летчику стоит… Голова в летном шлеме.
– Хороший ориентир, – одобрил Никифор Митрофанович. – Вот только туман…
Туман действительно становился все гуще. Бурышкин достал из того же пакета мощный фонарь, включил его и стал водить им по сторонам.
– Видимо, еще не дошли, – неуверенно сказал Павел. – Дайте‑ка мне…
Он взял из рук Никифора фонарь, отошел к правому краю аллеи и стал освещать каждый из попадавшихся на пути обелисков. Вдруг рука его дрогнула, и луч света судорожно заплясал по стволам заиндевелых деревьев, обступавших аллею с обеих сторон.
– Что такое? – спросил Бурышкин. – Нашли?
– Там стоит… – только и смог произнести Павел.
– Кто стоит? – Никифор почти силой вырвал из рук журналиста фонарь и посветил в ту сторону, куда указывал Павел.
– Вон… Глаза светятся. И фигура…
– Катя, что это?
Но шаманка успокаивающе взмахнула рукой.
– Не бойтесь, – спокойно произнесла она. – Это не то… Каменный мужик…
– Статуя, что ли?
– Ага. – Катя засмеялась. – Не дрожи, бурундучок.
Павел вновь хотел разозлиться, но почему‑то не смог. Он постепенно начинал понимать: никто его мистифицировать не собирается, напротив, все происходящее достаточно серьезно и даже страшно.
Прошли еще метров пятьдесят, и тут из белесого мрака возникла долгожданная голова.
– Вот она! – воскликнул Павел.
Бурышкин подошел к ограде и посветил фонарем на надгробную надпись:
– Герой Советского Союза полярный летчик Сергей Иванович Водопьющев, 1899–1985, – громко прочитал он, – тут и эпитафия имеется: «Среди полярных бурь и вьюг ты прилетел к нам, добрый друг. А то б томились мы на льдине без алкоголя и подруг!» Сильно, – одобрил Бурышкин, – «…без алкоголя и подруг». В самую точку сочинитель попал!
– Случайно не ваш ли знакомый? – вполне серьезно спросил Павел.
– Кто? Водопьющев? Нет, встречаться не довелось, но я много слышал о нем. Экспедицию челюскинцев он выручал. За что и Героя получил. Орел был…
Короткий рассказец про орла‑летчика несколько приободрил Павла, страх его немного ослаб.
– Тут нужно свернуть, – проговорил он. Дальше путь был ему более‑менее знаком. Вот и могила Музыки, а поодаль выступил из тьмы силуэт креста.
– Где‑то здесь, – произнес Павел. – Левее нужно взять…
Могилы, вернее их ограды, находились чрезвычайно близко друг от друга, пройти между ними не было никакой возможности, и Павел пожалел, что не разведал путь днем. Бурышкин и Катя ждали, а он, спотыкаясь и цепляясь одеждой за выступы оград, искал свежее захоронение.
Наконец луч фонаря зацепился за сложенные в кучу венки.
– Нашел! – крикнул Павел и, перелезая через чужие захоронения, добрался до нужного места. – Идите сюда!
Рядом со свежей могилой стоял довольно скромный памятник из серого мрамора, на котором было написано, что под ним покоится прах подполковника бронетанковых войск Виктора Ильича Брука, павшего на поле боя в Чечне.
Для спутников Павла путь к могиле давался с еще большим трудом. Бурышкин кряхтел, шаманка громко сопела, но и они, преодолев полосу препятствий, очутились у могилы.
– Точно она? – спросил Никифор.
– Вроде. Тут, наверное, должна быть какая‑нибудь доска или фотография.
– А это кто рядом?
– Сказали: сын ее.
– Ее фамилия Брук?
– Нет, другая… Как же ее?.. Эльвира, Эльвира?.. Ага, да вот же, на ленте написано: «Комаровой Эльвире Борисовне от коллег». – Павел отодвинул верхний венок. – И фотография имеется… – На планшете, под стеклом они увидели большой снимок, с которого смотрело строгое, неулыбчивое лицо не старой еще женщины, типичной учительницы по виду.
– Ну что, Катя, – повернулся Бурышкин к шаманке. – Будешь вызывать?
– Надо, – просто сказала Катя. – Сейчас пробовать буду. Сумка давай.
– Места тут мало, – с сомнением заметил Никифор. – Развернуться негде.
– Места хватит, – отозвалась шаманка. – Вы только выйдите за ограда.
Она достала бубен. Звякнули колокольчики…
Фонарь по команде Кати выключили. Вначале Павлу показалось: вокруг полная тьма, но постепенно он стал различать детали. Искусственное освещение с главных аллей сюда не проникало, но серое небо, туман и снег излучали свой собственный призрачный, мерцающий свет.
Павел вместе с Никифором стояли всего в десятке шагов от свежей могилы, а Катя и вовсе рядом, на утоптанном глинистом грунте. Она тихонько забила в бубен и стала покачиваться, произнося при этом какие‑то непонятные слова. Шли минуты, бубен бил то тише, то громче. Катя уже не топталась на месте, а ходила внутри ограды, насколько позволяло замкнутое пространство. Слова теперь не проговаривались речитативом, а выкрикивались во мрак. Но ничего не происходило. Так продолжалось примерно полчаса, но никаких явных результатов Павел не заметил.
Наконец Катя, видимо, выбилась из сил и прекратила камлание.
– Не хочет выходить, – нехотя заметила она. – Сильная.
Хотя Павел был до крайности возбужден и напуган, скептицизм снова взял в нем верх. Выражать вслух свое разочарование он пока не спешил, но губы непроизвольно сложились в ухмылку.
– Еще раз буду, – заявила Катя. – Все равно я сильнее!
На этот раз она использовала другую методу: упала на колени и склонилась к самой могиле, еле слышно шепча что‑то себе под нос. Потом очень тихо потрясла бубен. Колокольчики мелодично зазвенели.
– А я говорю: вылезай!!! – вдруг проревела шаманка по‑русски, но не своим, а грубым мужским голосом, напоминающим рык медведя.
Павел затрясся, как мокрый кот. Скорее всего точно так же чувствовал себя и Никифор. Где‑то поблизости тоскливо взвыла собака. Дыхание у Павла перехватило, и он замер.
Примерно в метре над могилой появилось сияние. Вначале оно было еле различимо, и Павел решил – перед ними просто причудливый сгусток тумана. Но постепенно сияние стало сгущаться, приобретать все более отчетливые очертания и наконец воплотилось в нечто вроде человеческой фигуры. Впрочем, весьма расплывчатой. Ни конкретных черт лица, ни даже пола фигуры нельзя было определить. Нечто трепетало в воздухе, слабо мерцая и переливаясь.
«Призрак! – понял Павел. – Это и есть призрак. Так вот они какие! А я не верил… И никто не верит…» Мороз прошел у него по коже. Он оцепенел. Хотелось только одного: исчезнуть отсюда. Но бежать не было никаких сил. Ужас обезножил его.
– Что вы хотели? – произнесла вдруг Катя совсем обычным, несколько визгливым женским голосом на правильном русском языке. – Зачем беспокоите меня? Что вам еще от меня нужно?
– Как это случилось? – пересилив очевидный страх, спросил Бурышкин.
– О чем вы?
– О вашей гибели. Случайность ли это или нечто иное?
– Случайность? Какие в подобных ситуациях могут быть случайности. Конечно же, все подготовлено заранее.
– Но кому подобное нужно?
– Этого я не знаю. Предполагаю только, что у тех, кто это организовал, далеко идущие планы. Есть в их планах место и вам.
– Можете выразиться поточнее?
– Вас искусно затягивают в дьявольские игры. Несомненно, конкретно вы их не особенно интересуете. Вернее, непосредственно одна особь не представляет для них никакого значения. Им требуется вовлечь в игру как можно больше существ.
Призрак устами Кати издал нечто похожее на смешок.
– А мальчик?.. Почему именно он стал причиной?..
– Когда‑то давно, в прежних жизнях, мы уже с ним встречались. Тогда мы были антагонистами, таковыми остались и по сей день. А в том, что нас вновь свели вместе?.. Так это не от нас зависит.
– Сердитесь на мальчика?
– За что на него сердиться? Наоборот, он принес мне благо. Я наконец обрела свободу. Дело в том, что и мне, и ему была присуща тяга к смерти. И вот мы помогли друг другу. Очень многие из живущих стремятся умереть, только боятся это сделать, дожидаясь естественного конца и очень часто обрекая себя на ненужные, лишние страдания. Вот вы оба, например… Нет, вы другие. Честолюбие разъедает вас. Но берегитесь. Раз уж я здесь, хочу предупредить: вы вторгаетесь в область чрезвычайно опасную как для вас самих, так и для людей, окружающих вас. Лучше оставить эти попытки познать непознаваемое.
– Нам грозит конкретная опасность?
– Это очевидно. Я же говорю: вы даже не представляете, куда лезете. И эта шаманка вам не поможет, потому что она всего‑навсего инструмент. Она многое умеет, но в силу этого у нее нет определенной позиции. Сегодня она служит вам, а завтра все может перемениться. И тогда берегитесь! Но хватит! Я не желаю больше говорить. Прощайте. И примите на веру мои предостережения. Хотя я знаю, вы не последуете совету.
Призрак начал таять и через минуту вовсе исчез.
– Все, – сказал Бурышкин. – Перенеслась в мир иной… Ну что, убедились?!
Павел потрясенно молчал, зато вновь заговорила Катя. На сей раз в своей обычной манере.
– Ушел… – сообщила она. – Нехороший он.
– Почему, Катя? – спросил Никифор.
– Пугал вас.
– А может, правду говорила?
Шаманка хмыкнула:
– Правда разный бывает.
– Хватит! – воскликнул пришедший в себя Павел. – Довольно кошмаров! Я домой хочу! К маме… Пошли отсюда!

ГЛАВА 10

– Шеф тебя обыскался!
Эти слова Павел услышал, как только на следующий день появился в редакции. После ночных приключений он так долго спал, что, проснувшись и глянув на часы, ужаснулся. Время приближалось к обеду. Наскоро ополоснувшись и даже не перекусив, он рванул на службу, в надежде, что отсутствие не будет замечено. И вот на тебе! Сам главный редактор потерял его. Теперь будет!..
Но, против ожиданий, начальство встретило его довольно благосклонно.
– Почему с утра не на работе? – легкая, ничего не значащая улыбка шефа говорила: разноса не будет.
– Заработался до полуночи, – стараясь попасть начальству в тон, ответствовал наш герой.
– Над чем же вы, Павел Борисович, трудитесь, позвольте узнать? – Тон шефа был все так же благосклонен.
– Готовлю материал о причинно‑следственных основах криминализации общества.
– Неужели?! – Главный, казалось, был действительно удивлен.
Павел подтвердил сей факт кивком головы.
– Весьма интересно, – одобрил начинание шеф. – А кто же вам поручал написать подобный опус?
– По собственной инициативе взялся, – с оттенком уныния сообщил Павел, чувствуя в вопросе подвох.
– Очень хорошо, что вы не ждете конкретных указаний и проявляете инициативу. Вообще в последнее время вы резко пошли в гору, и я вами весьма доволен. Растете на глазах. Весьма отрадно.
Павел, внутренне ликуя, потупив очи долу, скромно поблагодарил начальство.
– А скажите, Павел Борисович, фактуры у вас на задуманный материал хватает?
Молодое дарование насторожилось, пытаясь определить, куда ветер дует.
– По правде говоря, с конкретикой несколько туговато, – задумчиво произнес Павел, не совсем представляя, что он подразумевает под словом «конкретика».
– Ага. Значит, фактуры все же маловато? Замечательно! У меня к тебе, Паша, есть одно предложение, – уже совсем по‑свойски заговорил редактор. – Есть тут одна дама… Психолог или психиатр? Я, между нами, не совсем понял, да это и не важно. Так вот. Она занимается схожими проблемами. Знаешь, там, наследственность как фактор, определяющий личность преступника, теория Ломброзо и тому подобное. Словом, заумь. Но заумь, на мой взгляд, интересная. Сейчас модно подходить к уголовщине с эстетских позиций. Книжки научные про маньяков пишут… – Шеф поморщился. – Может, и ерунда, но читателям подобный подход нравится. Она, эта дама, подруга моей супруги. Даже не подруга, а нечто вроде психоаналитика. Как на Западе. Раскрывает глаза, одним словом, на ее фобии. – Шеф непонятно усмехнулся. – Почему бы тебе не сделать с ней интервью! А возможно, и более пространный материал, с примерами, аналитическими выкладками и солидным резюме. Ты как?
– Только за.
– Вот и отлично. Между нами говоря: она сама напросилась. Пишет, понимаешь ли, диссертацию. Докторскую, кажется. Так что отправляйся к ней и работай. До конца недели больше ничем не занимаешься. Устраивает?
– Вполне, – обрадовался Павел.
– Я сейчас, прямо при тебе, позвоню ей и сообщу о положительном решении. Жена очень просила пойти навстречу.
Редактор достал мобильник и набрал номер.
– Лидию Михайловну, пожалуйста. Да. Главный редактор газеты «Курьер‑экспресс». Лидия Михайловна? Да, я. Журналиста хочу к вам прислать. Да. Очень талантливый (Павел зарделся). Ведущий! Именно так. Хотя и молод, но блистает. Пишет именно на интересующую вас тему. Хорошо, договорились.
– Вот тебе ее визитка, на ней адрес. Она ждет тебя в четыре. Прошу, не опаздывай. Все!
– Позвольте, Валерий Никитович, задать вам вопрос, – воспользовался благодушным настроением шефа Павел.
– Давай.
– По поводу Скуратова…
Редактор поморщился.
– Как с ним?
– По‑моему, болеет.
– Я не об этом. Каковы ваши планы в отношении его?
– А тебе не все ли равно? Уволить хочу. Надоел со своим пьянством. Безусловно, как журналист Скуратов весьма опытен. Ну и что? Ты пишешь не хуже. Из вас двоих я, безусловно, предпочту тебя. Конечно, жалко человека. Но времена теперь не те, чтобы нянчиться. Не можешь найти в себе силы избавиться от пагубной привычки – будь здоров! А чего это ты о нем вспомнил?
– Навещал пару дней назад. Вид, прямо скажем, убогий. Болеет, да и вообще… Угнетенное состояние!
– Да? – Редактор насупился. – Ладно, пусть выздоравливает, там посмотрим… Я только не пойму: чего ты от меня хочешь? Оставить его или, наоборот, уволить? – Он с хитрецой взглянул на Павла. – Ладно, можешь не отвечать. Двигай…

Пока наш герой добирался из конторы до офиса психоаналитика, который находился в Марьиной Роще, его думы были полностью поглощены вчерашними событиями. Домой Павел явился часа в три ночи, в полной прострации, и тут же лег спать. Сегодня он по‑настоящему вспомнил о них только сейчас. Хотя все до мельчайших подробностей тотчас всплыло перед мысленным взором, объяснения произошедшему он так и не находил. Был ли призрак? Определенно был. Но вот в реальности ли?
«Не слишком ли часто в последнее время тебя посещают фантомы? – язвительно произнес внутренний голос. – А может, ты – того?»
– Подобные предположения уже делались, – резонно заметил Павел, и только сейчас до него дошло, что эту фразу он произнес вслух. К счастью, в вагоне метро никто не обратил на него внимания; тут и не такое случается.
«И ведь второй раз уже… – с тревогой подумал Павел. – Неужто я и вправду с катушек съехал?»
«А вот сейчас у психиатра и узнаешь», – внутренний голос становился все более язвительным.
Марьина Роща не так уж далеко от дома Павла, и район этот он более или менее знал, однако довольно долго плутал по однообразным марьинорощинским улочкам, пока искал офис «психологини», врачихи, или кто она там. Несколько раз доставал визитку, сверялся с написанным на плотном гофрированном картоне адресом. Кстати, на карточке не имелось обозначения профессии дамы, только фамилия: «Забудько Лидия Михайловна» да название фирмы – «Эдем».
«Название какое‑то дурацкое, – раздраженно думал Павел, которому порядком надоели поиски, да к тому же он продрог. – При чем тут Эдем? «Я пошел лечиться в Эдем…» Глупее не придумаешь».
Наконец нужный объект был найден. Офис находился в цокольном этаже жилого дома. У подъезда висела скромная табличка «Консультационный центр «Эдем», стрелка указывала путь страждущим.
Павел взглянул на часы. Пятнадцать минут пятого. Он, вопреки пожеланию редактора, опоздал. Ну да ладно. Перебьются!
Журналист остановился перед солидной дверью, над которой светился красный глазок камеры наблюдения, и нажал вызов.
– Кто? – немедленно спросил женский голос.
Павел назвался.
– Вам было назначено на четыре.
– Извините, долго искал.
– Сейчас пойду узнаю, примут ли вас.
«Встречают не особенно любезно, – подумал наш герой. – Словно у них отбоя от посетителей нет. А вдруг не пустят? Вот шеф взгреет!»
Но замок мягко щелкнул, и дверь отворилась. Павел вошел в просторный, сияющий стерильной белизной холл. Вся обстановка была выдержана в одних и тех же безжизненных тонах: однотонный ковер на полу, кожаные кресла и диван, и даже стол, за которым сидела роскошная блондинка в очках, совершенно неприступного вида, в накрахмаленном до хруста медицинском халате. Единственным ярким пятном была абстрактная картина на стене, на которой прихотливо переплелись красные, синие и желтые линии.
Блондинка окинула Павла ледяным взглядом, и обычно бойкому молодцу вдруг стало стыдно своей замызганной кожаной униформы, мокрых, облепленных грязью башмаков и общего неухоженного вида.
– Раздевайтесь. – Блондинка поднялась из‑за стола, при этом халат издал фанерный треск. Ноги у нее были длинны, как Останкинская телебашня, халат кончался чуть ниже пупка, а походка не уступала походке Наоми Кемпбелл. Она распахнула зеркальную створку встроенного шкафа и подала Павлу плечики.
Неужели это и есть Лидия Михайловна? Не слишком ли молода? – изумленно кумекал журналист, снимая куртку и кепку. Уровень обстановки превзошел все его ожидания. Павел предполагал увидеть нечто среднее между приемным покоем психдиспансера, где ему однажды случилось побывать, и конторой склада мелкооптовой торговли. Пока наш герой разоблачался, блондинка стояла рядом на страже, словно опасалась, что он выкинет какой‑нибудь фортель.
– Лидия Михайловна… – произнес Павел полувопросительным‑полуутвердительным тоном, опасаясь попасть впросак.
– Она сейчас вас примет. – Слова лились из блондинки, словно журчал ручеек. – Ботинки ваши не желаете протереть?
Павел смущенно кивнул, и ему подали элегантную щетку с длинной витой ручкой.
– Вам сюда, – сообщила блондинка после того, как он закончил манипуляции со щеткой.
Такая же зеркальная створка мягко отошла в сторону, и наш герой очутился на пороге кабинета, обставленного совсем иначе, чем приемная. Здесь все дышало старомодной солидностью: искусно спроектированный полумрак, дубовые панели, массивный письменный стол со старинным письменным прибором из яркого изумрудно‑зеленого малахита. Прибор венчали бронзовые фигурки сошедшихся в смертельной схватке быка и медведя. На стене за письменным столом висел большой поясной портрет благообразного старика в круглых очках, с аккуратно подстриженной бородкой. Старик строго взирал на Павла, словно спрашивал: какого черта такой босяк объявился в подобных чертогах?
Под портретом сидела женщина неопределенного возраста и разглядывала посетителя с такой же строгостью. Потом она демонстративно взглянула на сверкнувшие бриллиантами наручные часики и поджала губы.
– Извиняюсь, – залебезил Павел. – Долго искал ваш э‑э… – Вульгарное в данном случае слово «офис» он произнести не решился.
– Здравствуйте, – мягко произнесла женщина и протянула журналисту узкую холеную ручку. – Значит, вы и есть тот самый Павел Мерзлов?..
Выражение «тот самый» наполнило душу нашего героя сладким ощущением снизошедшей в один миг славы, однако нужно было проверить: возможно, его с кем‑то путают.
– Я пока не очень известен, – скромно произнес он.
– Разве не вы написали замечательный материал про «кровавого мальчика»?
Павел устало вздохнул, подтверждая сей факт и одновременно подчеркивая некую пресыщенность от дифирамбов в свой адрес. Потом он поднял глаза на женщину, внимательно ее изучая.
Лидия Михайловна принадлежала к числу постоянно следящих за своей внешностью дам, посетительниц дорогих салонов, модных визажистов и роскошных фитнес‑центров. Ухоженное, в меру загорелое лицо, совершенно незаметная на неискушенный взгляд косметика – все это напомнило Павлу знакомую Лильки Светлану Петровну. Лишь одно небольшое отличие – отпечаток интеллекта на лице Лидии Михайловны. В первую очередь его выдавали глаза. Взгляд ее можно было бы назвать мягким и цепким одновременно. А кроме этого, в нем проблескивала твердость, если не сказать, жесткость. Словно кошка, пришло на ум сравнение. Вот она лежит на солнце, щурится в неге, а через секунду бросается на неосторожно севшего рядом воробья.
– Я вот зачем вас пригласила, – продолжая мило улыбаться, начала Лидия Михайловна. – Дело в моей… в моем занятии. А занимаюсь я модным ныне психоанализом. Вы диктофон‑то включите… Так вот. Образование получила в Первом медицинском, потом стажировалась в Штатах, в Корнеллском университете, позже в Вене, на родине психоанализа. Вы хотя бы вскользь знакомы с учением Фрейда?
– Как всякий современный человек, – неопределенно ответил Павел. – Возможно, я чего и подзабыл.
– Тогда напомню в двух словах. Поведенческий комплекс взрослого человека определяется испытанными в раннем детстве и вытесненными в подсознание страхами, фобиями, половыми влечениями, подавленными сексуальными фантазиями. Называется это бессознательным. Бессознательное конкретной личности играет доминирующую роль во всей его дальнейшей жизни. Коллективное бессознательное определяет судьбы целых народов. Причины тех или иных поступков кроются в нас самих. Но взрослый мужчина давно позабыл, почему он, скажем, предпочитает упитанных женщин стройным или с какой стати ему нравится тайком носить дамское белье. Психоанализ старается добраться до изначальных причин фобий и раскрыть на них глаза пациенту. То же самое касается и преступных наклонностей. В основе подавляющего большинства так называемых немотивированных преступлений лежит опять же бессознательное. Возьмем для примера то, о чем вы недавно писали. Про мальчика этого…
– Про Никулина?
– Да‑да. Про него. Почему он ни с того ни с сего уничтожил всю свою семью, а потом и классную руководительницу?
– Не купили ему доску для катания с гор.
– Ерунда! Аргумент для невеж!
– А по‑вашему? – осторожно спросил Павел.
– Естественно, я не знаю. Вот если бы мне удалось потолковать с мальчиком еще до событий, то преступления, уверяю вас, не случилось бы.
– Думаете?
– Уверена! Вы, наверное, слышали, насколько психоанализ популярен на Западе?
Павел кивнул.
– А почему? Да потому что он позволяет человеку снять стресс, избавиться от фобии, преодолеть депрессию. У нас для этих целей используют другие средства: алкоголь, наркотики, секс… Но ведь и они осложняют жизнь. Причем очень часто только усиливают негативные моменты психики.
– Это уж точно, – ввернул Павел.
– Так вот, – не обращая внимания на реплики с мест, увлеченно продолжила Лидия Михайловна, – цель нашей с вами статьи – популяризация психоанализа.
– Но вы, судя по всему, – Павел обвел глазами кабинет, – в средствах особо не нуждаетесь.
– Заблуждаетесь, молодой человек. Денег не бывает много. Хотя, конечно, клиентов, вернее, пациентов у меня достаточно. Но не в этом дело. Теория, которую я вам тут проповедую, конечно, не нова. Но мне бы хотелось сказать и свое слово в психоанализе. – Она замолчала, переводя дух.
– Мне тут недавно рассказывали, – воспользовался паузой журналист, – будто существует некое предопределение… карма, своего рода дамоклов меч, висящий над каждым. И оно будто бы очень часто влияет…
– Мистика! – перебила его Лидия Михайловна.
– А вы в мистику не верите?
– Как вам сказать… Само понятие вмещает в себя столько разного, что, возможно, есть в отдельных ее проявлениях и рациональное зерно.
– Я, кстати, пытался разобраться в подоплеке случая с мальчиком… Никулиным. И вот что выяснилось. Оказывается, этот Вова в своей прошлой жизни уже сталкивался с Комаровой. Не с ней самой, конечно, а с той личностью, в которой она помещалась… тогда.
– Кто такая Комарова?
– Классная Никулина.
– И кто же вам об этом сообщил?
Павел в двух словах пересказал суть конфликта между учительницей и Никулиным. Не забыл упомянуть и о французских фразах, произнесенных Вовой во время припадка.
– Всего лишь домыслы, – заметила Лидия Михайловна. – Хотя, конечно, существует теория на этот счет. Я неоднократно читала, да и слышала на лекциях во время обучения в Штатах и в Австрии, что проводились опыты по установлению персонификации тех или иных личностей, кому раньше якобы принадлежала душа ныне живущего человека.
– Каким же образом?
– Испытуемого погружали в глубокий гипноз и пытались спроецировать посредством его предыдущую жизнь испытуемого. Есть даже термин соответствующий – «регрессия».
– И что же, удавалось?
– Иногда. Но, возможно, это вовсе не предыдущая жизнь, а что‑то, в свое время загнанное в подсознание и там, под действием определенных факторов, превратившееся в подобие реальности. Так называемая «ложная память». Вам ведь, как и большинству людей, знакомо ощущение дежа‑вю? То есть в определенный момент жизни вам кажется, что происходящее уже когда‑то случилось.
Павел кивнул.
– А вы владеете навыками гипноза? – в свою очередь спросил он.
– Когда‑то пыталась этому учиться.
– И как, получалось?
– Можно сказать, что да. Но давайте, молодой человек, вернемся к нашим баранам.
– В принципе я понял вашу задумку. Нужны конкретные примеры, иллюстрирующие вашу теорию.
– Не мою, отнюдь не мою! – воскликнула Лидия Михайловна. – Еще гениальный Фрейд… Впрочем, это неважно. Вот, пожалуйста… – Она достала из стола пластиковый файл с несколькими листками убористого текста. – Посмотрите дома. Тут и некоторые мои мысли выписаны.
«Рассказать ей про наши изыскания? – размышлял Павел. – Нет, пока не стоит. Нужно посоветоваться с Бурышкиным. Возможно, идея привлечь к работе профессионала покажется ему любопытной. Пока нужно срочно накатать материал. Потом она просто не сможет отказать».

Дома Павел хотел немедленно приняться за работу, но хотелось есть. Эта Лидия Михайловна даже кофе его не угостила, возможно, в наказание за опоздание, зараза такая…

Мать поставила перед ним тарелку наваристого, золотистого борща. Потом подумала и налила рюмку водки.
– Продрог, вижу, – прокомментировала она свои действия. – Выпей, не помешает.
Павел с веселым изумлением посмотрел на мать.
– Первый раз в жизни, когда ты мне сама предлагаешь.
– Взрослый уже… С девками вон путаешься… Да и известность определенную получил.
– Среди девок?
– Не придуряйся. Знаешь ведь, о чем я говорю.
– Тебе‑то самой статья понравилась?
– Про мальчишку?.. Бойко написано… – Мать помолчала. – Только я подобного чтива не люблю. Понятно, народу нравится разная жуть. – Она махнула рукой. – Но раз выбрал подобную профессию, пенять не на кого. С волками жить – по‑волчьи выть.
– Не впечатляет журналистика?
– Как сказать… Грязновата, на мой вкус. Хотя, конечно, при определенных способностях легко заработать имя.
– Что значит: «при определенных способностях»? – насторожился Павел. – Считаешь, чтобы в дерьме копаться, нужны способности?
– Само собой. И не только способности… Удовольствие от этого нужно получать, а иначе дело не пойдет.
– Не желаю быть ассенизатором! – разозлился Павел.
– Но ведь тебе нравится… Я же вижу.
Павел хотел возразить, но понял, что опровергнуть слова матери вряд ли удастся, поскольку она права. Поэтому он принялся за борщ.
– В общем, тут ничего плохого нет, – продолжала развивать тему мать. – Главное, оставаться человеком. Не смаковать и не причмокивать от удовольствия.
– Морализировать прикажешь?
– Не обязательно, хотя время от времени и это не помешает. Объективность нужна, правда, другими словами. Не сопли и вопли, а четко, от статьи к статье, прослеживаемая позиция. Тогда и толк будет, и в глаза людям без иронии смотреть станешь.
– Почему без иронии?
– Ирония обычно маскирует собственную слабость, нечистоплотность, двурушничество. Удобная защита.
Поев, Павел отправился в свою комнату, включил компьютер, но начинать работу было лень. Он улегся на тахту и достал бумаги Лидии Михайловны, убеждая себя, что вначале нужно изучить фактуру.
Наверху первого листа было напечатано:
ПРИМЕР № 1 
Пациентка Б. (в скобках, карандашом, фамилия)
Возраст: 22 года 
Род занятий: балерина 
Фобия: Пациенткой владеет непреодолимое желание отдаться пожилому одноногому чистильщику обуви, сидящему в подземном переходе (в скобках указано месторасположение перехода).
– Однако! – воскликнул Павел. Чтение оказалось преинтересным.
Проведено три сеанса. Первый – практически ничего не дал. Пациентка плакала, ломала руки и не могла толком ничего пояснить. К тому же она принадлежит к группе лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией и сексом с обычными мужчинами никогда не занималась. Она очень сильно переживает тягу к инвалиду, называет себя грязной извращенкой, похотливой курицей и т. д. Примечательно, что свои лесбийские наклонности она извращением не считает. Пациентка рассказала, что вначале просто проходила мимо чистильщика, не обращая на него внимания, но однажды ее взгляд упал на его деревянную ногу, и она немедленно испытала желание. В дальнейшем она, проходя мимо него, концентрировала внимание на деревянной ноге и от созерцания сего предмета получала сексуальное возбуждение, сходное с оргазмом. В конце концов она стала обращать на себя внимание инвалида, чистила у него обувь и при этом строила ему глазки, а позже откровенно заигрывала. Одноногий чистильщик, поняв ее настроение, открыто предложил ей переспать с ним. Пациентка в ответ пригрозила обратиться в милицию и больше к нему не подходила, но тем не менее ежедневно наблюдала за ним со стороны, испытывая при этом нарастающее возбуждение. Результатом подобных переживаний стал плохой сон (пациентка описывает, что в сновидениях чистильщик гоняется за ней по сцене Большого театра, настигает и насилует, причем совершает коитус именно деревянной ногой), постоянное раздражение и нежелание заниматься обычной для нее сексуальной практикой. Она сообщила, что раздумывает, не приобрести ли у инвалида его ногу, но опасается, что проку от подобной затеи не будет. 
Во время второго сеанса, который был проведен на следующий день, я попыталась разобраться в причинах фобии. Пациентка родилась и выросла в обеспеченной семье. Отец – известный музыкант, мать – архитектор. Единственный ребенок. Лидером в семье являлась мать. В доме господствовали пуританские взгляды на мораль. До восемнадцати лет ребенку не разрешали посещать школьные вечера, но при этом девочка с пяти лет занималась в балетной школе, и отношения между полами для нее давным‑давно не являлись тайной. 
Я попробовала применить тест на ассоциативный ряд. Вот порядок ключевых слов, который был произнесен пациенткой: 
СТАМЕСКА – ГВОЗДЬ; МЫЛО – БОЛЬНОЙ; РУКА – ЛОЖБИНА; КРОВЬ – МЕНСТРУАЦИЯ; СТЕКЛО – МЕСЯЦ; ГОРА – НИКОЛИНА; ДАЧА – БАНЯ; ЛОПУХ – ПОДТИРАТЬСЯ; ЛОШАДЬ – ДЯДЯ КОЛЯ; ИЗВОЗЧИК – ДЫРКА; ДЕРЕВО – ПОЛОВОЙ ЧЛЕН (она произнесла неприличное слово из трех букв); НОГА – ЗАНИМАТЬСЯ СЕКСОМ  (вновь неприличное слово).
Я попыталась направить мысль пациентки вдоль ассоциативного ряда. Например, попробовать выяснить, что означает, например, не совсем для меня понятное словосочетание «рука – ложбина». Пациентка, заметно нервничая, сообщила, что речь, по‑видимому, идет о мастурбации. А «стекло – месяц»? Она затруднилась с ответом, затем расплакалась и попросила прервать сеанс. 
Во время последнего, третьего сеанса пациентка с самого начала казалась довольной. Она заявила, что, кажется, разобралась в причинах своей страсти к одноногим инвалидам. Помог именно ассоциативный ряд. Ей удалось вспомнить, что в раннем детстве, на даче в Николиной Горе, среди их знакомых имелся некий извозчик дядя Коля, одноногий инвалид. Однажды, ранним утром, она проснулась от громких звуков и увидела, что ее мать и дядя Коля занимаются сексом. Отец в это время находился в Москве. Деревянная нога инвалида была отстегнута и лежала рядом с кроватью. Несмотря на возраст, девочка поняла: происходит нечто неприличное, поэтому притворилась спящей. Огромное впечатление на нее произвела именно деревянная нога. Со временем это событие забылось, вернее, ушло в подсознание. Однако наступил момент, и оно столь причудливо отразилось на личности пациентки. 

Занимательная история развеселила Павла так, что он покатывался со смеху, читая про злоключения балерины. Ничего не скажешь, забавная историйка. Только оставалось неясным, избавилась ли балерина от своей страсти к обладателю деревянной ноги. Видимо, все же избавилась, иначе Лидия Михайловна вряд ли привела бы в качестве примера этот случай.
«А ведь ежели описать этот случай да указать фамилию, – шевельнулась гадкая мыслишка, – можно не только прославиться, но и прилично заработать. Фактурка‑то почище пресловутого «кровавого мальчика».
Павел взял второй лист, предполагая прочитать еще что‑нибудь не менее занимательное, и не обманулся в своих ожиданиях.
ПРИМЕР № 2 
Пациент К. (в скобках, карандашом, имя, фамилия, домашний адрес)
Возраст: 5 лет 
Фобия: Пытался кастрировать ножницами младшего брата (6 мес.). 
«Ничего себе! – изумился наш герой. – Час от часу не легче».
Ко мне обратились родители ребенка К. и сообщили факты, весьма напоминающие знаменитую историю «Маленького Ганса», описанную Фрейдом и ставшую классическим примером возникновения детских фобий. 
Суть в следующем. Родители мальчика, достаточно раскрепощенные, или, как сейчас говорят, «продвинутые», люди, по достатку принадлежат к верхним слоям среднего класса: отец (30 лет) – банковский служащий среднего звена, мать (28 лет) – руководитель маркетинга крупной холдинговой компании. Увлечения: водный туризм, серфинг. В свободное время ведут светский образ жизни, посещают разного рода модные мероприятия, премьеры, престижные тусовки. Причисляя себя к так называемым «натуристам», предпочитают активный отдых на лоне природы в обществе единомышленников. 
С младенчества, несмотря на возражения бабушек и дедушек, они приучали ребенка к наготе, ходили по дому (у них отдельная трехкомнатная квартира) голыми, брали его к себе в постель, где находились в том же виде, и даже занимались при нем любовью. При этом они рассказывали мальчику в понятиях, доступных его интеллекту (цветок – семечко, яичко – птенец), о том, как происходит зачатие, рождаются дети и т. п. Родители отметили, что мальчика очень интересовал процесс полового акта, он рассматривал половые органы родителей, сравнивал их со своими… Нужно дополнить, что детские учреждения (ясли, детсад) ребенок не посещал. У него были няни, последняя – девушка лет восемнадцати (Наташа), принадлежит к кругу знакомых родителей. Она также – натуристка. И ходит в присутствии ребенка «неглиже». 
– Замечательная компания! – восхитился Павел. – Меня бы к ним. Интересно, эта няня и при родителях прохаживается в подобном виде?
Мальчик, видимо, имеет возможность сравнивать интимные части тела своих родителей и их знакомых, например, при посещении бани или пляжа. Свой пенис, видимо, с подачи родителей, он называет «флажком». Папины и мамины гениталии, соответственно, «флагом» и «гнездом». 
С некоторых пор мальчик объявил родителям, что неплохо бы и ему иметь собственную жену. Те, смеясь, сказали: у него уже есть жена, Наташа, имея в виду няньку. К. объяснил: Наташа ему не подходит, потому что у нее «гнездо» почти такое же большое, как у мамы, и его «флажок» в нем потеряется. 
– Ну и ну! – заржал Павел. – Какой разврат!
Во время недавней беременности матери мальчик довольно часто повторял, что скоро мама «выродит» для него собственную маленькую жену. Родители старались ему объяснить, что, скорее всего, у него будет братик, однако К. стоял на своем и даже стал устраивать истерики. 
Через три месяца после рождения второго ребенка его мать вновь пошла на работу, мотивируя это обстоятельство тем, что она может потерять очень выгодное место. Однако, скорее всего, ей просто не нравилось сидеть дома. За младенцем стала ухаживать бабушка. Наташа ушла из семьи, поскольку с бабушкой у нее возникали постоянные трения. Внимание к К. со стороны родителей ослабло. 
Когда маленького брата принесли из роддома, К. прежде всего обратил внимание на его гениталии. Увидев, что это не девочка, он закатил чудовищную истерику, обвиняя родителей в обмане. К брату первое время он вообще проявлял полное невнимание, но постепенно стал подходить к нему и даже пытался играть с ним. 
Однажды утром, когда родители ушли на работу, а бабушка, покормив малютку, устроилась перед телевизором, созерцая «Землю любви, землю надежды», ее внимание привлек страшный крик, раздавшийся из детской. Бабушка бросилась туда и, к своему ужасу, застала К., склонившегося над кроваткой брата. В руке К. держал окровавленные ножницы. Младенец верещал. На его мошонке бабушка обнаружила свежий порез. Тут же были вызваны с работы оба родителя. В ходе допроса «с пристрастием» К. сообщил: он собирался отрезать брату гениталии, чтобы сделать себе жену с подходящим для своего «флажка» «гнездом». После такого признания, первый раз в жизни, отец его как следует выпорол. 
Спустя несколько дней, по совету знакомых, К. привели ко мне. После того как была рассказана история его «преступления», я сразу же вспомнила классический случай «Маленького Ганса» и попробовала наладить с ребенком контакт. Мальчик выглядел явно возбужденным и напуганным. По‑видимому, он опасался новых репрессий. Я попросила родителей на некоторое время оставить нас одних. К., несмотря на непривычную для него обстановку, производил впечатление весьма развитого и раскованного ребенка. Я спросила, в доступных для него выражениях, зачем он пытался отрезать тестикулы младшего братишки. Мальчик изложил свои мотивы. 
– А если бы он умер? – спросила я. 
– Почему? 
– Кровью бы истек. Ты же не доктор. Кровь остановить не сможешь. 
Он равнодушно пожал плечами. По‑видимому, брата ему было не жалко. 
– За такие вещи в тюрьму сажают, – сообщила я. 
– Маленьких не садят, – отвечал подкованный мальчик. 
– Тебя нет, а вот папу могут, потому что он за тебя отвечает. 
– Это было бы неплохо, – неожиданно отозвался К. 
– Почему? 
– Тогда бы я женился на маме. 
Типичное проявление эдипова комплекса, отметила я. 
– Но ты же сам говоришь, что твой «флажок» еще очень маленький. К тому же сыновья не женятся на своих мамах. 
– Почему? 
– А потому что дети от таких браков рождаются уроды. 
– Как это – уроды? 
– Ну, неправильные. С дефектами. 
– С хвостом? 
– Может, и с хвостом. Или с горбом… 
Мальчик задумался. 
– Тогда бы я залез назад в животик к маме и жил бы там, – наконец заявил он. 
– У мам в животах живут только совсем маленькие дети. Ты же там не поместишься. 
– Тогда я умру, – вдруг заявил он вполне серьезно. 
– Но почему? 
– Когда нас было трое, – нехотя сказал К., – все было хорошо. Меня все любили. А когда родился Юра (имелся в виду младший брат), обо мне все забыли. Поэтому я и хотел его… 
– Убить? 
К. кивнул головой. 
Все оказалось весьма просто. Ребенок просто испытывал дефицит общения и любви. Няня ушла, родителям было не до него. Будучи до сих пор центром внимания в семье, он очень остро переживал видимое охлаждение к себе. Конечно, сыграли роль и фантазии. Свои соображения я изложила родителям К. Чтобы мальчик стал прежним, продемонстрируйте свои чувства к нему. Больше ласки. А для себя сделала следующий вывод: по‑видимому, у К. жизнь и смерть ассоциируется именно с половыми органами. Причиной этому стала особая концентрация внимания со стороны родителей именно к этому аспекту человеческих взаимоотношений. Пытаясь кастрировать брата, он был уверен, что так легче и проще всего лишить его жизни. Здесь прослеживается явная связь с разработками Фрейда, касающимися… 
Дальше Павел заумь читать не стал.
Ерунда какая‑то! Просто отец и мать трясли перед пацаном своим хозяйством с утра до вечера, вот он и зациклился на этих самых гениталиях. Интеллигенция тоже… Сначала трахаются в его присутствии, а потом пожинают плоды подобного «прогрессивного» воспитания. Мудаки!
Сделав сей категорический вывод, он взялся за следующий лист.
ПРИМЕР № 3 
Пациент С. ( в скобках, карандашом, имя, фамилия, домашний адрес)
Возраст: 46 лет 
Род занятий: предприниматель 
Фобия: Считает, что его преследуют демоны и внушают ему мысль об убийстве близких и собственном самоубийстве. 
Пациент С. явился ко мне по рекомендации знакомых. Производит впечатление жесткого, уверенного в себе мужчины. Без обиняков приступил к делу. Считает, что его преследуют некие сверхъестественные существа – демоны или нечто в этом роде. К психиатрам до сих пор не обращался. 
Внешне С. не похож на человека с психическим заболеванием, взгляд прямой, твердый, рефлексы в норме, давление и пульс нормальны. Рассказывает следующее. 
Примерно с год назад заметил по отношению к себе пристальное внимание неизвестных ему людей. Вначале не придал этому значения. На слежку это не было похоже. Те, кто его преследовал, словно специально пытались попасться ему на глаза. Причем по несколько раз в день. Люди были одеты всякий раз по‑иному, и встречи с ними происходили в самых разных местах, однако С. не сомневался, что перед ним одни и те же личности. Он не мог толком объяснить, почему так считает. Преследовали его двое мужчин и одна женщина. Они могли явиться к нему домой под видом мелких торговцев, остановить на улице и предложить участвовать в рекламной акции, прийти в офис с проверкой противопожарного состояния или, скажем, для сбора пожертвований в пользу бездомных детей, причем предъявляли соответствующие документы. И всегда их было трое. Сталкивался он с ними не каждый день, но раз или два в неделю обязательно. Одному из мужчин было лет сорок, второму лет тридцать, а женщина тоже выглядела лет на двадцать восемь – тридцать. Вначале С., по его словам, ничего не мог понять. В частности, что они от него хотят. Но личности эти своих планов не выдавали. На прямые вопросы, почему они его преследуют, только делано округляли глаза и улыбались. Однажды, как, несколько смущаясь, стал рассказывать С., он решил посетить подпольный дом свиданий. До этого он уже не раз бывал там, и у него остались об этом месте самые лучшие воспоминания. Девушка, которую он выбрал, была длинноногой крашеной брюнеткой с голубыми глазами. В самый разгар любовных утех появились еще двое. «Это были… – тут он почему‑то начал путаться, – то ли мужчины, то ли женщины». На мой вопрос: неужели он не может отличить мужчину от женщины, С. в первый раз по‑настоящему смутился, но не стал уточнять деталей. Он только сообщил, что подобных сексуальных ощущений доселе не испытывал ни разу в жизни. После завершения, как он выразился, «оргии» эта троица, а он уже не сомневался, что это были те же типы, сообщила, что они вовсе не люди, но это не главное. Тут они ему сказали, что он должен убить собственную жену, а потом уничтожить себя. С. подумал, что это глупая шутка, но троица стала мягко убеждать его, обосновывая свое пожелание совершенно нелепыми доводами. 
«Например?» – спросила я. 
«Они утверждали: устранив жену и себя, я, таким образом, нарушаю причинно‑следственную цепь, ведущую к совершенно непредсказуемым последствиям и глобальным бедствиям. Переплетение разного рода связующих звеньев создает напряженность, ведущую к катаклизмам. По их словам, в понятие «катаклизм» входят самые разнообразные катастрофы: природные бедствия, техногенные аварии, проявления терроризма и войны. В течение многих веков они отслеживают подобные цепи и устраняют отдельные звенья, после чего цепи распадаются. «Тут я задал вопрос, – сообщил С. – Если вы успешно с этим боретесь, то почему количество катастроф не только не уменьшается, а, напротив, растет?» Мне был дан ответ. Количество катастроф растет, потому что растет население Земли. А не будь их (т. е. демонов), жизнь давно бы прекратилась. И вновь я спросил: в чем заключается моя с женой вина? Они ответили, что непосредственно нашей вины тут нет, просто на протяжении длительного времени представители наших с ней родов, обладая отрицательной энергией, несли в общество деструктивное начало. Теперь же, при удвоении мощности, мы начинаем представлять опасность. Тогда почему бы вам просто не уничтожить нас? Они объяснили, что прибегают к подобным формам только в самом крайнем случае, поскольку искусственное вмешательство в человеческую историю еще более опасно. Но разве то, на что вы пытаетесь уговорить меня, не искусственное вмешательство? Мне был дан ответ: в данном случае имеет место свобода выбора. Не всех удается убедить. Я попытался узнать, о каких, собственно, последствиях для общества идет речь. Но от ответа троица уклонилась. Они только пояснили, что, покинув этот мир, мы об этом не пожалеем». 
Итак, я выслушала С. Вне всякого сомнения, имела место паранойя, выраженная бредом преследования. 
Я постаралась разобраться в ее причинах. Во‑первых, меня насторожили его слова про отрицательную энергию, присущую роду С., и я задала вопрос: кто его отец? С. рассказал, что отец, ныне уже умерший, был профессиональным военным. Во время войны служил в контрразведке СМЕРШ, а после войны занимал высокий чин в ГРУ. Человеком он был жестким и властным. Дома, по отношению к сыну, вел себя соответственно, чуть что, хватался за ремень, и С. его очень боялся. С. был единственным ребенком в семье. Начиная с пятилетнего возраста, каждое воскресенье для С. отец проводил нечто вроде политинформации, рассказывая о происках внешних и внутренних врагов СССР. Долгое время С. воспринимал речи отца как нечто не поддающееся сомнению. Как ни странно, в семейной жизни отец находился полностью «под каблуком» у жены, которая, однако, не препятствовала методике воспитания сына. Вообще, по словам С., она практически не обращала на него внимания. По поводу интимной жизни родителей С. сообщил: он долгое время даже не подозревал, что таковая имеет место. Отец С. умер от внезапного инфаркта в сорок шесть лет, то есть в том самом возрасте, когда у моего пациента проявился бред преследования. Вскоре после этого мать вторично вышла замуж, а С. отдала в Суворовское училище. 
С моей точки зрения, данный случай не представляет особых проблем для трактовки. Несомненно, личность отца оставила огромный, причем негативный след в подсознании С. В сочетании с лекциями о подрывной деятельности против Советского Союза она трансформировалась в миф о демонах, якобы контролирующих исторический процесс на Земле. Несложно догадаться, почему демонов именно трое. Ведь семья маленького С. состояла именно из трех человек. 
Как известно, бред преследования является самым распространенным видом бреда. Однако общее состояние пациента противоречит примеру из классического руководства Э. Блейлера. Он вовсе не кажется угнетенным, тем более запуганным. К своему бреду он относится как к некоему не поддающемуся объяснению феномену. В реальности происходящего он нисколько не сомневается. Пришел ко мне не потому, что считает себя больным, а, как С. выразился, «для расшифровки подсознания». Во время второго сеанса я изложила ему свои выводы, но, видимо, С. ждал от меня чего‑то другого, поскольку заявил: «Все, что вы мне наговорили, я и без вас знаю». После этого он больше не появлялся… 
Павел дочитал заметки Лидии Михайловны. Последний случай явно что‑то напоминал. Павел взглянул на написанные карандашом фамилию и адрес, потом достал записную книжку. Так и есть! Он не ошибся. Этот С. тот самый человек, в чьей квартире он побывал две недели назад и где встретил странную троицу. Вот это да! Но что из данного обстоятельства следует? Выходит, С. все‑таки поступил так, как предлагали ему демоны. А троица в квартире – они и есть.
Павел в возбуждении вскочил с тахты, но голова вдруг закружилась, во рту пересохло… Сердце так бухало, словно было готово выскочить из груди.
Значит, с самого начала?.. Шаманка права: квартира – ловушка для дураков типа него. Но для чего, для чего?! Зачем он им понадобился? А Скуратов?.. Он‑то тут при чем?
Мысли мешались и путались. Казалось, голова внезапно начала пухнуть и продолжала раздуваться.
– И Лилька давно не звонила, – произнес он вслух. И новая мысль, как раскаленный гвоздь, впилась в мозг.
Лилька?!. Ведь именно она рассказала о слухах про то, что человека можно устранить с помощью нечистой силы, и надоумила поговорить со Светланой Петровной. Неужели и Лилька?.. Но если так, то и главный редактор?.. Дал задание написать материал про фрейдистку… А она сама?.. Почему тот мужик пришел именно к ней? Ну, и Бурышкин с шаманкой… Выходит, обложили?! Меня обложили!!! Но, опять же, для чего?! Нет, нет! Попробуем разобраться. Началось все с квартиры…
Мысли Павла никак не желали выстраиваться в логическую цепочку. Они метались под черепной коробкой, словно мыши, преследуемые котом.
Не может быть, что все происходящее – чей‑то хорошо продуманный план. Не вяжется одно с другим. Но тогда как все объяснить? Допустим, он сходит с ума. Тогда, конечно, все понятно. И призраки, и демоны… Как там у этой фрейдистки? Бред преследования – самый распространенный из всех бредовых состояний… А тот мужик вовсе не считал себя сумасшедшим… У кого же узнать, у кого?!. А что, собственно, узнать? В порядке ли голова или крыша съехала? Какие еще могут быть варианты? Психотропные вещества… Допустим. Еще что? Помнится, Поручик Голицын толковал про каких‑то людей из спецорганов… Кстати, ведь можно позвонить ему. Единственный человек, замешанный в этой истории, который как будто вне подозрений. Наверное, он уже выздоровел, во всяком случае, пошел на поправку… А если нет?! Если все взаправду?!
Павел набрал номер Скуратова.
– Кого нужно? – Он узнал голос Людмилы. Тон был явно невеселый.
– Юрия Николаевича можно услышать?
– Он в больнице. А кто спрашивает?
Павел, не представившись, повесил трубку. Вот, значит, как! В больнице… Теперь стало еще хуже. Безмерная тоска навалилась на него.
Что же делать? Что делать?! А может, все‑таки кажется? Просто стечение обстоятельств… Одно к другому… Бурышкин! Он вроде неплохой старик. И тетка эта, Катя… Странная только. Если посоветоваться с ними? А если и они тоже?.. Все заодно. Но с какой целью? Зачем я им нужен? Кому им? Демонам? Бред, все бред!
Павел тупо уставился на телефон, потом все же поднял трубку…
На другом конце провода спросили: кого нужно?
– Я… это… как его… – от волнения он забыл имя‑отчество. – Бурышкина позовите.
– Никифор Митрофанович, вас! – услышал он зычный возглас соседки.
– Это Павел… Срочно нужно увидеться!
– Приезжайте, – охотно согласился Бурышкин.
Павел засунул только что прочитанные листочки в папку и стал поспешно одеваться.
– Ты куда на ночь глядя? И почему такой бледный? – встревоженно спросила мать.
Он мельком глянул на себя в зеркало. Действительно, видок неприглядный.
– Домой когда придешь?
– Не знаю, – буркнул наш герой и выскочил из квартиры.

ГЛАВА 11

На улице мело. Шел все тот же опостылевший снег. Пока добирался до квартиры Никифора, стукнуло почти двенадцать. Местоположение дома он запомнил плохо, поэтому какое‑то время плутал по плохо освещенным проходным дворам, шарахаясь от движущихся навстречу темных фигур. Павел знал, в этом районе в подворотнях можно наткнуться на озверелых от ломки наркоманов, мечтающих только об одном: как бы раскумариться, и в этом состоянии готовых на все.
Наконец нужный подъезд был найден. В нем господствовала темень – хоть глаз выколи. Поднимаясь по лестнице, спугнул спавшую кошку. Бродячая тварь издала жуткий «мяв». Павел так перепугался, что с минуту стоял, не решаясь двинуться дальше. Ему повсюду мерещились демоны. И только вступив на территорию бурышкинской квартиры, почувствовал себя в относительной безопасности.
Ночью в его апартаментах было еще уютнее, чем днем. Большой старомодный торшер с зеленым абажуром заполнял часть комнаты теплым, неярким светом. Мрак в ее углах не выглядел угрожающе, а продавленный диван податливо обнял Павла своей потертой кожаной обивкой.
Хозяин, под стать обстановке, был облачен в халат древнего покроя… Даже не в халат, а в барский шлафрок, украшенный витыми шнурами – бранденбурами. Он курил тот самый, украшенный бисером, чубук, который в первое свое посещение Павел видел висящим на стене. По комнате плавали облака голубоватого дыма. Сладко пахло дорогим трубочным табаком.
«Впечатление хочет произвести, – понял Павел. – Позер старый. Нет, он скорее всего не замешан в дьявольских кознях».
– Что привело вас ко мне в столь поздний час? – поздоровавшись, спросил Никифор Митрофанович. Начало было вполне в духе обстановки. Павлу даже показалось: Бурышкин при встрече хотел его по‑отечески обнять, но, видно, в последний момент передумал.
– Что привело? – переспросил наш герой. – Да вот это! – Он потряс перед носом Никифора бумагами психиаторши.
– Это как же понимать?
– А вот послушайте…
И Павел вкратце изложил события сегодняшнего дня. Весь рассказ занял минут пятнадцать и представлял собой цепь путаных, плохо связанных между собой фрагментов.
– Хорошо, – произнес Бурышкин, после того как Павел перевел дух. – Ну и в чем причина вашего нервического настроения?
– Как в чем?! – Павел вскочил с дивана. – Знаете что, Никифор Митрофанович, у меня иной раз складывается впечатление: вы с ними заодно!
– С кем – «с ними»?
– С этими демонами!
– Да вы весь на нервах, молодой человек, – огорченно и сочувственно произнес Бурышкин. – Давайте я вам коньячку налью. Очень, знаете ли, успокаивает.
– Можно, – хрипло произнес Павел.
Коньяк у Никифора оказался не супер, но очень даже ничего. Бурышкин, за компанию, тоже проглотил рюмку.
– Спасибо, в самый раз… – поблагодарил Павел, пережевывая дольку горького шоколада.
– Так из‑за чего, собственно, суета? – как можно мягче спросил Никифор.
– Да как из‑за чего?! – вновь напрягся Павел. – Вы прикиньте… Получается своего рода замкнутый цикл… Началось все с того, что я побывал в квартире убиенного… или убийцы. Вместе с этими… не знаю уж, кто они такие. И вот… ну как сказать, вновь натыкаюсь на него. Разве это случайно?!
– Почему бы и нет?
– Вот не верю! Ни на грамм не верю!
– Дайте‑ка мне описание, хочу ознакомиться лично.
Бурышкин водрузил на нос пенсне без оправы, уселся возле торшера и принялся читать бумаги.
Павел ходил по комнате и глазел по сторонам. В полумраке древние вещи, наполнявшие помещение, казалось, жили собственной жизнью. Молодому человеку чудились еле слышные голоса. Шкура белого медведя жаловалась на свое унылое существование, а мушкет, напротив, молодцевато высвистывал позабытый военный маршик.
«А правда, – меланхолично подумал Павел, – чего это я всполошился?»
– Где ваша Катя? – спросил он у хозяина.
– Катя‑то? – Бурышкин оторвался от чтения и, сверкнув окулярами, воззрился на гостя. – Да на кухне сидит. А что, нужно позвать?
– Да нет… Я так просто…
– А ведь это идея! Нужно спросить у нее: что происходит?
Он сунул бумагу в руки Павла и убежал на кухню, а через минуту явился, таща за руку шаманку.
– Ага, бурундучок пришел, – увидев Павла, произнесла Катя, похоже, обрадовавшись. – И снова боится. Кого боишься, бурундучок?
– Говорит, черти его одолели, – со смешком произнес Никифор. – Обложили со всех сторон.
– Так и есть, – отозвалась Катя.
– Вот видите! – воскликнул Павел. – Хоть кто‑то мне поверил…
– Почему не верить, если так есть, – сообщила Катя.
– Как тебя, дорогая моя, понимать? – недоуменно спросил Бурышкин.
– Да просто. Помнишь, он про квартира говорил…
– Какая квартира?
– Та, где мужик жена убил, а потом сам… Бурундучок туда ходил еще. Пустая квартира… Как капкан. Он с мертвый женщина спал. И эти там были… Демоны. Вот! Они теперь его дальше тянут.
– Но зачем я им нужен?!
– Как не понимаешь. Им нет разница. Ты… другой… Как болезнь… Она разве выбирает? Кто подвернется, в того и влезает.
– Ведь есть люди, к которым болезнь не пристает?
– Да, защищенные. И тут так. В меня они влезть не могут. Я – защищенный. А он – нет. И ты, Бурышка, нет. Но, может, тут другое?
– Что другое?
– Может, на бурундучок чья‑то кровь.
– Как это кровь? – всполошился Павел. – Я никогда никого не убивал!
– Ты не понял. Не обязательно сегодня убивал. Может, в прошлой жизни… Или род твой проклят. Узнавать надо.
– Как же можно узнать?
– Спросить у этих…
– Так спросите?! – Павел находился вне себя от возбуждения.
– Спросить можно. Только я не знаю, кого спрашивать. Кого искать?
– А как можно узнать? – вмешался Бурышкин.
– Нужно быть там, где он с ним был. В квартира эта…
– Так поехали!
– Вы что, с ума сошли?! – изумился Павел. – Сейчас ведь ночь…
– Самое время для общения со злыми духами, – весело сказал Никифор.
– Не понимаю вашего энтузиазма. Вы просто как ребенок… Несерьезно это! Да и чепуха. Враки!
– Опять враки? Вы же, молодой человек, на кладбище убедились в обратном. И вообще, Павел, вы слишком трусливы. То прибегаете сам не свой, вроде помочь просите, а потом в кусты.
– Почему в кусты… Вовсе нет. Только ночь сейчас. Подъездная дверь на замке. Потом, там консьержка злющая сидит. Ни за что в такой час посторонним не откроет. Ну и, наконец, квартирная дверь… Ее‑то вы как преодолеете? Замок в ней, насколько я помню, не простой. Но даже если мы попадем внутрь, Катя начнет стучать в бубен, бегать, прыгать и кувыркаться. Проснутся соседи, вызовут милицию, и тогда…
– Э‑э, молодой человек, – перебил здравомыслящего юнца Никифор, – все ваши доводы – труха! Во‑первых, Бурышкин справлялся в своей жизни с любыми, мыслимыми и немыслимыми замками. Помню, в Министерстве иностранных дел вредители потеряли ключи от главного сейфа, в котором хранились все важнейшие государственные тайны. Естественно, вызвали меня. Сейф, помню, еще с царских времен остался, фирмы «Сен‑Галли». За полчаса справился! Андрей Андреевич Громыко мне потом лично руку пожал и позволил сфотографироваться с ним на память. Вон он, Громыко, – Никифор указал на одну из висевших на стене фотографий, – а рядом я. Мимо консьержки мы уж как‑нибудь проберемся. Тем более что в сей час она дрыхнет без задних ног. А касательно Катиных прыжков, то мы попросим ее вести себя поспокойнее. А, Катя?
Шаманка серьезно кивнула.
– Ну а если вдруг появится милиция… Неужели мы производим впечатление грабителей? Ну какая из Кати домушница?! Да и вы… Молодой, талантливый журналист пришел на место уже свершившегося преступления в столь неподходящий момент только потому, что хотел проникнуться… Чем проникнуться? Конечно же, атмосферой ужаса, впитавшейся в стены старого дома. В конце концов, переночуем в каталажке. Нам не привыкать. Утром все равно выпустят. Смелее нужно быть, молодой человек. Смелость, как известно, города берет.
– Вы – авантюрист! – сдаваясь, сказал Павел.
– На том стоим, – самодовольно произнес Бурышкин.

Несмотря на то, что было далеко за полночь, транспорта на улицах Москвы стало не намного меньше, чем днем.
– Давно хотела спросить: куда это они все едут?
– Кто куда, Катя… Кто куда…
– Веселиться, в большинстве, – ввернул Павел.
– На свадьбы?
– На собачьи свадьбы, – фыркнул Бурышкин.
– Я смотрю: едут, едут… будто вода течет. Каждая машинка, как капля…
– Поэтическая метафора, – заметил Павел.
– Катя мыслит весьма образно, – заявил Никифор Митрофанович.
Подошло такси. Они сели, Павел назвал адрес, и машина покатила. Доехали без разговоров. Остановились поодаль нужного дома.
– Вон тот подъезд, – показал Павел.
Они вышли из машины и направились в нужную сторону. Такси тотчас уехало. Вокруг господствовал мрак. Несколько освещенных окошек в окрестных домах только усиливали ощущение заброшенности и пустоты. Казалось, они очутились в каком‑то глухом провинциальном городишке. А ведь совсем рядом пенилась сладкая, беззаботная жизнь. Мчались мимо сверкающих витрин роскошные «тачки», зазывно сверкали вывески ночных заведений, махали крылышками, то бишь ручками, панельные «бабочки».
– Н‑да, – уныло произнес Никифор, которому тоже передалось общее настроение, – восемнадцатый век.
– Сидели бы лучше дома, – сказал Павел. – В тепле и уюте…
– Дома много не высидишь, – отозвался предводитель. – Нечисть обложила со всех сторон, можно сказать, глумится, а мы головы в песок прячем. Ты, Катя, как считаешь, стоит сражаться или наше дело изначально проиграно?
– А мне что, – сказала шаманка. – Я драться привыкла. Всегда готова.
– Пионер – всем ребятам пример! – шутливо провозгласил Бурышкин. – Берите на вооружение, молодой человек.
– Дети природы вообще не знают сомнений, – отозвался Павел. – Это давным‑давно известно. А я – мальчик городской, изнеженный, весь сотканный из противоречий…
– Жалеете, что поехали с нами? Для вас, между прочим, стараемся.
– Весьма ценю. И все же лучше бы я остался дома. Спал бы сейчас…
Они подошли к подъездной двери. Бурышкин легонько дернул за ручку. Дверь, конечно же, оказалась заперта. Старый уголовник достал маленький фонарик и осветил замочную скважину.
– Ничего сложного, – сообщил он. – Минутное дело.
– А если изнутри еще и засов? – спросил Павел.
– И это не беда. Конечно, придется подольше провозиться…
Он достал из барсетки связку ключей. Свои манипуляции Бурышкин производил неторопливо и совершенно бесшумно.
Профессионально работает, отметил про себя Павел и неожиданно успокоился.
Замок едва слышно щелкнул, и они, крадучись, вошли в подъезд. В каморке консьержки горел лишь ночник. Троица на цыпочках проследовала мимо и стала подниматься по лестнице. И Никифор, и Катя были людьми довольно грузными, но двигались проворно и совсем беззвучно. Павел тоже старался изо всех сил. Ему казалось: кожа штанов и куртки громко скрипит, и вот‑вот раздастся сигнал тревоги.
Миновав три лестничных марша, компания остановилась, чтобы перевести дух.
– На каком этаже? – спросил Бурышкин.
– Седьмой, – отозвался Павел.
Бурышкин вздохнул и сплюнул:
– Топать еще и топать, – недовольно произнес он, – а у меня сердце пошаливает… и грыжа. Ладно, пошли…
Сейчас перед Павлом был совершенно другой человек. Исчезло позерство и фанаберия. Старик словно подтянулся, стал еще выше.
Перед знакомой дверью они остановились.
– Печатей почему‑то нет, – шепотом заметил Бурышкин. – Может, там уже живут?
– Я же рассказывал: в прошлый раз мы вошли туда… ну с этими… Они, наверное, и сорвали печати.
Никифор вновь осветил замочные скважины, тут их было две.
– А вдруг все же живут? – с сомнением произнес он и нажал кнопку звонка. Где‑то в глубинах квартиры еле слышно раздалось мелодичное пиликанье.
– Угадай мелодию, – прокомментировал Бурышкин.
– Кажется, Моцарт, – сообщил Павел.
– А теперь? – Он вновь надавил на кнопку.
– Beatles «Yesterday».
– Разбираешься, – одобрительно произнес Никифор. Потом прислушался. – Кажется, никого. – Он вновь извлек связку. – Тут, конечно, замочек похитрее будет, но тоже ничего особенного.
На открытие двери потребовалось десять минут. Квартира встретила их напряженной тишиной и затхловатым запашком гнили.
– Не живет никто, – уверенно произнес Бурышкин. – Чуете, воняет. Катя, есть тут нежить?
– Пусто, – равнодушно заметила шаманка.
– Ну и отлично. – Бурышкин, посветив по стенам, нашел выключатель и зажег бра в прихожей. – Богато, – оглядевшись, произнес он.
– Свет могут с улицы увидеть, – тревожно заметил Павел.
– Да кто? Все вокруг без задних ног дрыхнут. Давайте сначала оглядимся. – Он прошел на кухню и тоже зажег свет. Открыл дверцу холодильника.
– Ага, вот она, пресловутая текила. – Никифор достал полупустую бутылку. – И червяк плавает. Все как полагается. – Он отвернул пробку, понюхал… – Запах вполне нормальный. Будешь?
Павел отрицательно замотал головой.
– И я не буду. Сначала дело… Идем дальше. Где произошло преступление? Ага, конечно же, в спальне. – Бурышкин с интересом осмотрелся. Особенно его заинтересовала кровать. Он одобрительно цокал языком, оценивая ее размеры, массивность и качество отделки.
– Так‑так; значит, здесь он ее и зарезал. Очень мило. Вот и многочисленные следы засохшей крови. И на этом самом ложе вы предавались любви с покойницей?
– Не уверен: предавался или нет, но спал на нем, это точно, – смущенно ответил Павел.
– Что, Катя, может, попробуешь?

– А кого звать будем?
– Этих, которые вместе с ним приходили.
Шаманка задумалась.
– А если я с ними не справлюсь? – наконец неуверенно произнесла она.
– И что будет? – спросил Павел.
– Они могут нас убить.
– Тогда, может, не нужно?
– Боитесь, – насмешливо произнес Бурышкин.
– Само собой. Я их уже лицезрел, а вы – нет.
– А если вам все приснилось? Нужно же проверить.
– Вот и проверяйте… Только без меня!
– Ты думаешь, они сильнее тебя? – обратился к шаманке Бурышкин.
– Откуда знаю? Я их не видел. Моя сила сильная, а их – не знаю. Может, много сильней. И потом, их три, а я один.
– А мы?
– От вас толк особый нет. Думаю, они вначале убивать нас не станут. Им тоже интересно. Ладно, давай пробовать. Зеркало тут – это хорошо. Зеркало – дорога в Нижний мир… – Катя, как и в первый раз, достала из спортивной сумки шаманский кафтан и бубен, а кроме этих предметов, извлекла большую деревянную куклу без головы и поставила ее перед зеркалом. Кукла была украшена такими же ленточками, как и кафтан Кати, а к ее груди прибита металлическая бляха, изображавшая лицо.
– Это главный мой защитник, – сообщила она. – Может, поможет, если надо будет.
Последним предметом, который Катя извлекла из сумки, была толстая черная свеча, которую она поставила на пол рядом с куклой, и коробок спичек.
– Вы уйдите туда, – распорядилась шаманка, указав на противоположный конец комнаты, – и свет уберите. Сидите тихо. Голос не подавать, кто бы ни пришел. Поняли? Ладно, начинаю.
Она облачилась в кафтан, зажгла свечу и стала тихонько постукивать по бубну.
Павел почти ничего не видел. Только темный силуэт Кати, чуть освещаемый колеблющимся пламенем свечи, раскачивался пред зеркалом, отражаясь в его глубинах. Рядом с Павлом напряженно сопел Бурышкин. Мелодичный звук звенящих колокольчиков мешался с хриплыми выкриками шаманки. Ее вращение все усиливалось. Казалось, посреди комнаты возник небольшой вихрь.
Так продолжалось с полчаса. Ничего не происходило. Вдруг шаманка рухнула ниц и стала биться, точно в эпилептическом припадке. При этом она яростно колотила бубном об пол.
«Пропали, – тоскливо подумал Павел. – Сейчас весь дом проснется, и вызовут милицию». Видимо, подобные же мысли посетили и Бурышкина, потому что он досадливо крякнул.
Неожиданно зеркало осветилось изнутри, и по комнате пронесся поток горячего воздуха.
– Кажется, получается, – шепотом произнес Бурышкин.
Зеркало мерцало оранжево‑красным, словно отблеск пожара, и походило на огромный, вроде плазменного, экран телевизора. Внутри его показались три точки, которые стремительно приближались. И вскоре фигуры, имеющие определенное сходство с человеческими, но в то же время и отличные от них, смотрели из зеркала на наших героев. Впереди всех стояла нагая женщина с необыкновенно красивой фигурой, стройными ногами, маленькой грудью и лирообразными бедрами. Рыжие волосы не то рассыпаны по покатым плечам, спине, не то просто растут на теле сплошным покровом. На плечах скорее голова животного, лисы или собаки. Вытянутая морда, огромные влажные глаза… Пасть существа была приоткрыта, виднелись сахарные клыки и острый розовый язычок. Между ног был виден роскошный пушистый хвост.
Чуть позади нее стоял еще более монстрообразный субъект. Казалось, это рыба, поставленная на две маленькие, но необычайно толстые ножки. Детородный орган, казавшийся третьей ногой, свешивался до самой земли. Тело покрыто сверкающей, словно отполированная сталь, чешуей. Руки существа – такие же крохотные, как и ноги, зато пальцы своей длиной больше походили на маленьких змеек или щупальца. Они непрерывно шевелились, словно старались поймать кого‑то невидимого. Голова монстра выглядела в точности как рыбья: выпученные глаза, усеянная короткими острыми шипами харя, огромные, плоские уши или жаберные пластины. Из‑за спины, нависая над головой, торчал зубчатый плавник‑горб.
Третья тварь имела совершенно свиноподобный вид, только стояла на двух конечностях. У нее имелись мохнатые ножки с раздвоенными копытцами, торчащий вперед винтообразный член и громадные, загнутые кверху желтые клыки. Глазки маленькие и весьма злобные, а вместо носа – поросшее жесткой щетиной кабанье рыло.
Демоны стояли почти вплотную к обратной стороне зеркальной глади и наблюдали за людьми.
В этот момент края зеркала словно стерлись, и комната мгновенно стала продолжением зазеркалья. Исчезли потолок, стены и окно. Над головами наших героев растеклось бездонное оранжевое небо, под ногами вместо коврового покрытия спальни оказалась жесткая стеклянистая масса вроде спекшегося после ядерного взрыва песка. Было нестерпимо жарко, и пахло довольно мерзко. «Иссохшими мумиями, – пришло на ум Павлу невероятное сравнение, – и еще запахом только что зажженной спички». Но самым странным было то, что обстановка спальни никуда не исчезла. Он и Бурышкин так и продолжали стоять за передней высокой спинкой кровати, а Катя неподвижно лежала впереди них.
– Ну, вот мы и пришли, – высоким мелодичным голосом произнесла женщина‑лисица. – Зачем вы нас призвали?
И Павел, и Никифор потрясенно молчали.
– Отвечайте, козявки! – взревел свиноподобный.
– Мы только… э‑э… хотели узнать…
– Не заикайся, старик, говори внятно, – скрипучим голосом сказал рыбообразный.
– …что происходит?
– Так‑так, – со смешком произнесла женщина‑лисица. – Хотели, значит, узнать? А это чучело откуда приволокли? – Женщина указала на распростертую перед ней Катю. – Из Лапландии, что ли? Судя по шубе, оттуда. Там раньше много таких водилось. – Женщина‑лисица издала нечто вроде тявканья. Этот звук, впрочем, можно было принять и за смешок. – Тебя, старик, и эту лапландку мы видим в первый раз, а с юношей уже встречались. Помнишь нас?
Павел молча кивнул.
– Так, значит, вы хотите узнать? И для этого используете эту тетку. А ей кажется, что она сильная. Может с нами справиться. – Тут все трое захохотали на все лады: захрюкали, затявкали, заскрипели… – Ладно. Сейчас мы узнаем, какая у нее сила, – наконец вымолвила женщина. – Ну, братья, давайте‑ка попробуем…
Тело Кати, доселе неподвижно лежавшее на земле, начало медленно подниматься в воздух. Оно достигло двухметровой высоты, на минуту замерло, потом начало вращаться по часовой стрелке. Движение все убыстрялось и наконец стало похоже на вращение винта. Неожиданно тело Кати прекратило вращение и вдруг подпрыгнуло вверх, а потом грохнулось оземь.
– Ну что, колдунья, силенки‑то в тебе маловато, – не спросила, а скорее констатировала женщина. – Убирайся в свою Лапландию!
– Ух! – приподнимаясь с земли, словно выхаркнула шаманка. Она яростно взмахнула бубном, который до сих пор так и не выпустила из рук. – Ух‑ух!
– Заухала! – захохотали демоны. – Может, ты из породы филинов?
– Моя сила при мне! – неожиданно заявила шаманка.
– Яви ее, коли так, – хрюкнул кабан. – А мы посмотрим.
Катя выпрямилась во весь рост и затрясла бубном. Потом она стала медленно обходить стоявших перед ней демонов, словно старалась заключить их в невидимый круг. При этом она произносила странные, неведомые, пришедшие из тьмы веков, жутко звучащие слова.
– Мулим, кулим… – издеваясь, повторил свинорылый. – И что, интересно, это значит? Хочешь, опять поднимем тебя?
– Попробуйте, – отозвалась шаманка.
Павел отчетливо видел, как демоны напряглись. У рыбообразного глаза вылезли из орбит, как у морского окуня, шерсть на теле у женщины‑лисицы встала дыбом, а у свинорылого слюна обильно потекла из пасти.
– Не можете! – удовлетворенно произнесла шаманка. – И не старайтесь даже… Второй раз не получится.
– Зато другое получится! – выкрикнула женщина‑лисица.
Прямо из земли вдруг полезли змеи. Различных цветов и размеров, они подползали к ногам Кати, обвивались вокруг них, лезли вверх по телу, по рукам, обвивались вокруг шеи. Но новый взмах бубна – и вдруг с неба на шаманку упала стая черных воронов. Вмиг змеи были сорваны, убиты и расклеваны.
– Неплохо, – одобрила женщина‑лисица. – Умело и грамотно. А ты не проста, лапландка. Чего еще показать можешь?
Неожиданно, непонятно откуда взявшись, на демонов поползли насекомые: жуки, пауки, тараканы. Однако в ответ сверкнула вспышка сиреневого света, и запахло гарью. От насекомых остались только обугленные комочки.
– Нас подобным не проймешь, – вновь засмеялась женщина, которая, по‑видимому, была в этой троице главной. – Это ты для смертных оставь.
– Ладно, нет так нет, – согласилась шаманка. – А вот с ним вы справитесь?
И она метнула безголовую куклу прямо в центр демонического треугольника. Кукла мгновенно выросла до огромных размеров и бросилась на ближайшего демона, а им оказался свиноподобный. Через минуту в драке принимали участие и остальные. Визг и рев стоял такой, что Павлу казалось, их слышит вся Москва. Демоны пытались сокрушить Катиного помощника. Жгли его огнем, бомбардировали молниями, хотели утопить в потоках расплавленной смолы, но все было тщетно. Кукла сражалась с упорством и невозмутимостью робота.
– Все, хватит! – закричала вдруг женщина‑лисица. – Давай перерыв сделаем.
Катя щелкнула пальцами, и исполинская кукла замерла, точно ее выключили.
– Опыт у тебя есть, что и говорить, – уважительно промолвил свиноподобный.
– Будем дальше драться? – спросила Катя.
– А зачем? – отозвалась женщина‑лисица. – Мы убедились в твоем умении. Только что это определяет? Тебе все равно с нами не справиться.
– Я должна защитить своих друзей.
– А кого ты хочешь защищать?
– Их. – Катя указала на Бурышкина и Павла.
– Старик и вовсе не нужен, а парень и так наш.
– Это почему?
– Он прибег к темным силам, чтобы изничтожить своего знакомого.
«Неправда!» – хотел крикнуть Павел, но у него ничего не получилось. Только сейчас он понял, что видит сон и поэтому не властен над своими действиями.
– Но зачем он вам? – вновь спросила шаманка.
– Это никто не должен знать. Нужен, и все тут.
– Тогда я буду с вами драться, пока не скажете, – пригрозила Катя.
– Дерись, все равно не осилишь. Ты лучше лети в свою Лапландию и не путайся у нас под ногами.
– Я не из Лапландии.
– Какая разница! Отправляйся восвояси, и дело с концом. А паренька мы себе приберем. Чего ты так за него волнуешься. Не он первый, не он последний. Может, ему еще лучше будет. Ведь жизни его никто лишать не собирается. Он нам в вашем мире нужен. Из него хороший служитель выйдет. Все задатки имеются. В меру тщеславен, в меру подл… Пусть пока развивается.
– А если он не захочет?
– А кто его будет спрашивать? Выбор он уже сделал. И не единожды подтверждал это обстоятельство.
– Выходит, речь идет о его душе? Купить хотите?
– Никто его душу покупать не собирается. Она и так наша. Даром! Ведь ты, колдунья, наверное, знаешь: очень многие люди вручают нам свои души даром. Даже не в обмен на какую‑нибудь мелочовку, а так просто… Ни за понюх табаку. Но ты другого не ведаешь. Не все души нам нужны. У него есть одна возможность. Одна‑единственная. Если этот молодец узнает, почему именно он нам потребен, у него появится выбор.
– Какой выбор?
– С кем он? С нами или нет.
– Но зачем ему быть с вами? Что он получает взамен?
– Я же сказала – ничего.
– Зачем тогда?
– А вот ты зачем?
– Я не с вами…
– Разве? С кем же?
– Я между светом и тьмой.
Дружный смех демонических существ раздался в ответ на эти слова.
– Так не бывает, – отсмеявшись, заявила женщина‑лисица. – Каждый находится, где ему положено быть, а болтаются меж двух миров лишь полные недоумки, не имеющие ни телесной, ни духовной оболочки. Да ты это не хуже нас ведаешь. Твои умения, скажи, откуда? От света или от тьмы? Чего моргаешь, понимаешь ведь… А то, что ты иной раз исполняешь вроде бы добрые дела, так откуда ты знаешь, что они добрые? Добро и зло – это только сиюминутная видимость. Кто знает конечный результат? Только Он! – Женщина‑лисица показала когтистым пальцем вверх. – Так что уймись! А ты, юноша, – обратилась она к Павлу, – думай. Хочешь быть с нами, присоединяйся, колеблешься – мы подождем, а отказываешься – притянем силой. Повторяю, единственный выход для тебя – открыть, почему ты нам нужен. Узнаешь – твое счастье!
– А он в силах это сделать? – спросила шаманка.
– Если бы не мог, тогда и говорить не о чем. Захочет – узнает. Трудновато, конечно, но вполне реально. Дерзай, малыш.
– Зачем вам был нужен тот, кто жил здесь раньше? – неожиданно спросила Катя.
– Ты хитра, лапландка, – одобрила женщина‑лисица.
– А мальчик, который столкнул свою учительницу с крыши, – тоже дело ваших рук?
Женщина‑лисица в восхищении цокнула языком, видно, поражаясь сообразительности Кати.
– Ладно, колдунья, приятно было познакомиться. Я лично довольна, что в вашем рациональном мире остались такие, как ты. До свидания, смертные. Еще увидимся, особенно с тобой, юноша.

Павел открыл глаза, приподнял голову и огляделся. В комнате было темно, лишь зеркало призрачно мерцало на противоположной стене, зрительно увеличивая размеры помещения. Рядом раздавался чей‑то громкий храп. Тут он все вспомнил.
«Второй раз, – пронзила мозг беспокойная мысль. – Второй раз я попадаю в подобную передрягу, и опять в том же месте».
Он поднялся и включил свет. На огромной кровати, по‑хозяйски развалившись, дрых Бурышкин. Именно он издавал богатырский храп. Шаманка притулилась прямо на полу, но спала куда как потише, лишь еле слышно посвистывала.
Павел взглянул на часы. Начало пятого. Пора убираться отсюда. И все же: было или не было? Если было, то и остальные должны видеть и слышать то же самое. Сейчас уточним.
– Эй, вставайте! – воскликнул он.
Народ зашевелился. Бурышкин сел на край кровати и принялся протирать глаза.
– Точно песку насыпали, – пробурчал он. – Помню, в Каракумах…
– Вы видели или нет? – бесцеремонно перебил старого путешественника Павел.
Он воззрился на Павла:
– Видел ли я?! Ну, конечно! Эта огненная пустыня… Зловещие фигуры… Как Катя с ними, а?.. Ловко, ничего не скажешь. Но это было действительно похоже на сон. А эти… Не знаю уж, как их обозначить.
– Демоны, наверное, – подсказал Павел.
– Лучше не скажешь. Но у меня создалось такое впечатление, что общаться с ними могла только Катя. Где, кстати, она?
– Да вон, под зеркалом лежит.
– Живая, надеюсь?
– Вполне. Видно, притомилась, отдыхает.
– Не мудрено. Здорово она их…
– Да было ли это?
– Но мы же оба видели! Катя, вставай. Нужно отсюда сматываться.
– И я так думаю, – заметил Павел. – Мы, наверное, весь дом перебудили? Сейчас сюда милиция приедет или ОМОН.
– Не приедет, – поднимаясь, сказала шаманка. – Никто ничего не слышал. – Она с кряхтением почесалась. – Это не тут было.
– А где, Катя? – с любопытством спросил Бурышкин.
– В Нижнем мире.
– Ты в него ходишь, как к себе домой. Но как мы‑то туда попали?
– Не могу объяснить. Попали, и все тут. Эти, наверное, помогли. И в прошлый раз, когда ты, бурундучок, сюда приходил, все так же было. Они тебя к себе таскали… Бурышка правду говорит. Я там бывать могу, а вы нет. Поэтому и кажется, что снится.
– Квартира – ход в другое измерение! – восторженно произнес Никифор. – Я слышал о таких вещах.
– Наверное, в научно‑фантастических романах читали? – съязвил Павел.
– Какая разница где? Ведь мы все трое – свидетели, что подобное существует.
– А если галлюцинация?
– Текилы, в отличие от вас, мы не пили, – отпарировал Бурышкин. – Ладно, давайте отсюда выбираться.
Когда они вышли из квартиры, дом спал. Стояла абсолютная тишина, и Павлу казалось, что он слышит, как под домом шныряют крысы.
Консьержка все так же беспробудно спала. Они осторожно прокрались мимо нее и выбрались из подъезда.
Было тепло, тихо, шел легкий снежок.
– Благодать! – воскликнул Никифор. – Дышится‑то как после этой вонючей квартиры! И все же мы не зря в ней побывали. Теперь я лично убедился в существовании иных измерений.
– А я никакой радости от подобных открытий не испытываю, – удрученно сообщил Павел. – И лично для себя никакой радости не вижу.
– Чего так?
– Вы же сами слышали, эти демоны добираются именно до меня. Вот вас, к примеру, они не трогают! А я им зачем‑то понадобился.
– Я – старый, – отозвался Бурышкин, – мной не то что демоны, уже и женщины не интересуются. А вообще чего это вы так сразу испугались? Насколько я понял, убивать они вас не собираются. Наоборот, имеют какие‑то виды. Подходит, говорят, нам этот паренек. Как эта лисица высказалась? «В меру тщеславен, в меру подл…» Емкое определение.
– А вы разве не из того же теста слеплены? – разозлился Павел. – Позерство, фанаберия и желание прославиться любой ценой.
– Насчет фанаберии вы перегнули.
– А истории эти дурацкие, – распалялся Павел. – Вы же все придумали! С Громыко он, видите ли, был знаком, с Гагариным, с Софи Лорен… Еще с кем?! Может, с Джоном Ленноном челомкались?!
– Чего не было, того не было. Лишней славы мне не нужно, – холодно отозвался Бурышкин.
– Славы?!. Подобной славой обладал барон Мюнхгаузен!
– Скажите, молодой человек, чего это вы на меня окрысились? Ведь не я к вам пришел за помощью, а вы ко мне. Ой, спасите! Черти одолели!
– От вас только хуже сделалось. Жил бы себе, не тужил… Ни про каких демонов не ведал. А тут на тебе! Приехали с орехами… Может, каждый второй обуреваем нечистой силой? И ничего, живут. А вы сами?
– Что я?
– Да как же! А Катя? Эта же, с хвостом, сказала про добро и зло. Никто, мол, не знает конечного результата. А шаманизм не что иное, как колдовство, черная магия… Вот и получается… – Павел запнулся.
– Договаривайте! – ледяным тоном приказал Никифор Митрофанович.
– А я и не стесняюсь. Думаю, все вы заодно. И вы, и Катя, и эти… Демоны!
– В таком случае позвольте с вами распрощаться, – церемонно заявил Бурышкин.
– Да пожалуйста! Не было печали!.. – и Павел повернулся на сто восемьдесят градусов.
– Эй, бурундучок?! – услышал он брошенный в спину возглас Кати. – Приходи к нам, не стесняйся.

ГЛАВА 12

Выспавшись как следует после ночных похождений, сразу же после завтрака, который состоялся часов в двенадцать, Павел взялся за работу. Нужно было как можно быстрее написать заказанную статью. На это обстоятельство Павел возлагал большие надежды. Мысль созрела у него еще в тот момент, когда он возвращался домой. Если демонам нужен именно он, то нужно узнать: почему? Тогда демоны от него отвяжутся. Так, во всяком случае, обещала демоническая лисица.
Павел уже давно подозревал: все дело в одной из его прошлых жизней. Оставалось узнать – в какой. В этом ему должна помочь Лидия Михайловна. Ученая дама обмолвилась, что владеет навыками гипноза, а именно во время гипнотического состояния, Павел читал об этом, можно проникнуть в проекции прошлых жизней. В качестве благодарности за написание статьи он попросит исследовать его подсознание.
Работа продвигалась быстро, Павел сам не ожидал от себя подобной прыти. Что и говорить, психиаторша объяснила суть достаточно четко. Да и примеры, которыми она его снабдила, оставалось просто вставить в нужное место. К четырем часам материал был готов. Павел пробежал его глазами, мысленно похвалил себя за гладкость слога, не мешкая, набрал номер Лидии Михайловны и, договорившись о встрече, стал одеваться. Через сорок минут он был в «Эдеме».
Длинноногая блондинка‑секретарша взглянула на него без прежней холодности, даже с легким интересом, и без промедления проводила в кабинет хозяйки.
– Уже написали?
В голосе Лидии Михайловны чувствовалось легкое недоверие.
– Давайте взглянем.
Она водрузила на хорошенький носик маленькие круглые очки в золотой оправе, делавшие ее значительно солиднее, взяла в правую руку золотой «Паркер» и принялась читать статью. Павел от нечего делать таращился по сторонам, продолжая удивляться, как дорого выглядит обстановка кабинета. Не отрываясь от чтения, дама нажала кнопку селектора:
– Нина, чашку кофе, пожалуйста! – распорядилась она.
– Возможно, не стоит, – застеснялся Павел.
– Неплохо у вас получается, – одобрительно заметила Лидия Михайловна. – Именно так, как я и хотела. Можно, я внесу небольшую правочку? Просто стилистические огрехи…
– Конечно, это ваше право.
– Вот и отлично, – и она вновь углубилась в чтение.
Кофе, который принесла красотка Нина, был весьма неплох.
– Натуральный? – не поднимая глаз, спросила Лидия Михайловна.
– Растворимый, – с чуть заметным смущением отозвалась секретарша.
– Выплесни чашку в раковину и свари мокко. Не переломишься!
Нина надула губки, но покорно потянулась за чашкой.
– Нет‑нет! – запротестовал Павел. – Меня вполне устраивает.
– Остаточная фрустрация, – прокомментировала застенчивость Павла психиаторша. – У вас что, какие‑то неприятности?
– Да как сказать…
– Хорошо, сейчас я закончу, и поговорим.
«Что это за фрустрация такая? – кумекал наш герой. – Слово вроде бы знакомое, но вот что оно означает? Явно какой‑то психиатрический термин. И именно остаточная? Может, после бессонной ночи имеются какие‑то следы на лице?»
– Отлично! – закончив чтение, выдала характеристику Лидия Михайловна. – Получилось именно в том ключе, как и задумывалось. Когда вас мне расхваливал ваш редактор, я подозревала, что он несколько преувеличивает, но теперь вижу, он был совершенно прав. Когда статья будет опубликована?
– Это уж не от меня зависит.
– Хорошо, я сама позвоню вашему шефу… и конечно, отмечу ваше усердие. Быстро и качественно! Молодец! А теперь поговорим о гонораре. Какая бы сумма вас устроила? Прошу, не стесняйтесь.
– Видите ли, – неуверенно заговорил Павел, – я бы хотел получить гонорар не деньгами.
– А чем же? – Лидия Михайловна окинула Павла внимательным взглядом, и едва заметная усмешка пробежала по ее губам.
– Вашими услугами, – сообщил Павел и тут же понял, что сморозил глупость.
– Какими именно? – Усмешка превратилась в вопросительную улыбку.
– Профессиональными.
– Нина, два мокко… и печенье, – распорядилась хозяйка. – Рассказывайте, Павел, что вас мучает.
«Сколько же ей можно рассказать? – размышлял Павел. – Начну‑ка я с истории про этого типа, в чьей квартире мы сегодня ночью побывали».
– Тут такое дело… Среди тех случаев, которые вы мне дали и которые я использовал в своем… э‑э… вашем материале…
– В вашем! – твердо произнесла Лидия Михайловна.
– Неважно… Описан один ваш пациент…
– Кто же?
– С.
– И что?
– Хочу доложить, что он убил свою жену, а потом покончил самоубийством.
– Откуда вы знаете?
– Просто по долгу службы побывал на месте преступления… И не один раз, – неожиданно для себя добавил Павел.
– А вы уверены, что речь идет именно о С.?
– Ясное дело. И адрес, и фамилия, написанные на листке, – Павел ткнул пальцем в лежавший на письменном столе пластиковый файл, – одни и те же.
– Когда это случилось?
– Недели две назад.
– А следствие… Есть ли результаты?
– Какие там результаты?! Все весьма очевидно, во всяком случае, для компетентных органов. Бытовуха!
– А вас это каким боком касается?
– Понимаете, хотел написать пространную статью о причинах подобных преступлений, ну и…
– Написали?
– Статью‑то? Нет, конечно. Но дело не в этом… Понимаете, когда я решил побывать в злополучной квартире, где все и случилось, то столкнулся там с… Как сказать?.. Одними людьми… но и не совсем людьми.
– А с кем же?
– Я так понимаю: с теми монстрами, которые преследовали С.
Выражение лица Лидии Михайловны оставалось по‑прежнему непроницаемым, но Павел почувствовал, как она напряглась.
– Не могли бы вы рассказать поподробнее? – после паузы попросила она.
И Павел стал повествовать о своем первом посещении квартиры С.
– Вы мне, похоже, не все рассказываете? – строго произнесла она.
– Хорошо, если вы настаиваете… – И Павел стал транслировать происходившее в мельчайших деталях.
Сексуальные сцены, казалось, не вызвали у Лидии Михайловны особого интереса, однако она попросила Павла более подробно описать внешность демонов.
– Хорошо, – наконец произнесла она, – и какой же вы сделали вывод из случившегося?
– В первый раз, нужно признаться, я находился в полной растерянности и не то что анализировать, здраво оценить ситуацию был не в состоянии.
– Так вы там еще раз побывали?! – с нескрываемым интересом спросила хозяйка «Эдема».
– Вчера, вернее, сегодня ночью.
– Один?
– Признаться, нет!
– Рассказывайте! – требовательно произнесла Лидия Михайловна.
– Возможно, у вас возникнут сомнения в моем психическом здоровье.
– Не волнуйтесь: разберусь – кто здоров, а кто болен.
Павел стал повествовать о своих ночных похождениях и, чем дальше углублялся в подробности, тем глупее себя чувствовал. Только теперь он осознал, сколь странно выглядели его спутники в глазах посторонних. В соответствии с его описанием и Бурышкин, и шаманка вполне годились в качестве пациентов для психиатрической лечебницы.
– Одного не пойму, – словно прочитав его мысли, спросила Лидия Михайловна, – для чего вы, по первому впечатлению, вполне здравомыслящий человек, связались с подобной публикой. Этот Бурышкин, кстати, я что‑то про него слышала, старый чудак, если не сказать больше. А шаманка… – она развела руками, – тут и комментариев подходящих не нахожу.
– Но тогда демоны вообще ни в какие ворота не лезут?!
– А вы что же, считаете их реальностью?
Павел в растерянности почесал затылок, не зная, как ответить. Он уже пожалел, что затеял этот разговор.
Взгляд Лидии Михайловны переместился на поднос, на котором стояли две чашки с остывшим кофе и вазочка с печеньем.
– Человеческая психика, как эта чашка, – наставительно заметила она. – Все зависит от содержимого. Кофе может быть горячим, может, как вот сейчас, холодным, кроме того, в чашку вообще можно налить любой напиток…
– И что? – недоуменно спросил Павел, не понимая, куда она клонит.
– А то, уважаемый Павел Борисович, что вам просто морочат голову.
– Но кто?! И зачем?!
– Да тот же Бурышкин. Допускаю: шаманка настоящая. Вот с ее помощью… Эти полудикие колдуны и колдуньи действительно владеют некоторыми секретами. Разбираются в свойствах растений. А среди грибов и трав достаточно галлюциногенов.
– Поначалу, еще до знакомства с Бурышкиным, я думал про галлюциногены. Ведь в первый раз я тоже видел всякую чертовщину… В тот раз кто меня отравил? А этот ваш пациент С.? Он что, тоже жертва наркотиков? Но самое главное: зачем я им нужен?!
– Успокойтесь. Ну, может быть, и не Бурышкин…
– Вы не верите в существование демонов?
Лидия Михайловна неопределенно пожала плечами:
– Как вам сказать…
– Понятно, не верите! Думаете, я тоже того?.. Свихнулся?!
Она успокаивающе положила свою ладонь на его руку.
– Расслабьтесь, Павел Борисович. Никто вас сумасшедшим не считает. Вы лучше скажите: у вас есть какие‑нибудь пожелания?
– Я вот что думаю. Может быть, все дело во мне самом? Если бы вы попробовали провести со мной гипнотический сеанс?
– На предмет?..
– Ну, это… Как ее?.. Регрессия! Возможно, причина моих проблем именно в ней. То есть в тех, чьи жизни… – Павел окончательно запутался и замолчал.
– Я вас поняла, – отозвалась Лидия Михайловна. – Говоря понятным языком, вы желаете понять, не являются ли ваши прошлые жизни причиной нынешних страданий.
– Именно!
– Хорошо, давайте попробуем. Только предупреждаю: результат может быть неутешителен для вас.
– Согласен я… На все согласен!
– Тогда пройдемте со мной. – Лидия Михайловна поднялась и подошла к стене. Она нажала на какую‑то невидимую кнопку, дубовая панель отъехала в сторону, и открылся проход. Она щелкнула выключателем, и Павел увидел, что стоит на пороге просторной комнаты, стены которой частью укрыты вьющимися растениями, а частью завешаны абстрактными картинами, являющимися словно продолжением этих растений. Тут же стоял небольшой столик и два кресла по обеим его сторонам. – Садитесь. – Лидия Михайловна указала на одно из кресел, потом она принесла из кабинета диктофон и положила его на стол.
– У меня тоже есть, – спохватился Павел и извлек из кармана собственный диктофон.
– Очень хорошо. Запишем на оба. Итак, сейчас вы подвергнетесь воздействию гипноза. Постарайтесь расслабиться. Думайте о чем‑нибудь приятном. Теперь встаньте. Смотрите на картину. Да‑да, вот на эту.
Павел уставился на полотно, на котором оранжевые и бледно‑зеленые шары и треугольники составляли причудливый узор. Через пару минут созерцания ему показалось, что шары и треугольники начали медленно двигаться в хаотическом танце.
– Продолжайте смотреть на картину, – произнесла за спиной Лидия Михайловна.
В комнате вдруг зазвучала негромкая музыка, идущая, казалось, со всех сторон. Мелодия была как будто латиноамериканская, с очень быстрым ритмом, создававшимся обилием ударных инструментов, на их фоне медленно солировала гитара.
Хозяйка подошла к Павлу сзади и положила свои руки ему на плечи.
– Вы видите весенний сад, – тихо произнесла она, – полный цветов. Дует теплый ветерок, цветы качают своими головками, они словно что‑то шепчут, убаюкивают… Вам хочется спать. Вы засыпаете, засыпаете…
Павлом и впрямь овладело сонное состояние. Он громко зевнул.
– А теперь вы пробуждаетесь. Голова снова свежа.
Наш герой встрепенулся, стряхивая одурь.
– Неплохо. Вы легко поддаетесь внушению. Давайте попробуем еще раз. Положите ладони на стол, смотрите мне в глаза. Расслабьтесь. Представьте, что вы и этот стол – одно целое. Не отвлекайтесь. Смотрите на меня. Вы чувствуете, что ваши ладони являются продолжением стола. Так? Так?!. Вы это ощущаете, не правда ли? Теперь попробуйте оторвать руки от поверхности. У вас ничего не получается! Еще раз! Еще!!! – Голос Лидии Михайловны вибрировал от напряжения. – Последняя попытка!
Павел пытался оторвать ладони от столешницы. Ничего не получалось. Это было в высшей степени странно.
– А теперь… – Она щелкнула пальцами перед лицом Павла. – Теперь ваши руки свободны. Отлично. Вы – чрезвычайно благодатный объект для гипнотизирования. Итак, приступаем к основной части нашего эксперимента. Я включаю диктофоны. Расслабьтесь. Представьте, что вы сидите в реке, привалившись спиной к камню. На песчаном дне маленькой речки. Ярко светит солнце, вокруг изумрудная зелень, вас мягко обдувает поток теплого воздуха, над головой летают бабочки и стрекозы. Вода поднимается все выше, вот она доходит до вашей шеи, еще выше… до подбородка, выше… Но вы не тонете, а погружаетесь в сладкий сон. Вы спите, вы уже спите… Ваше настоящее «Я» погружено в транс, а вот предшествовавшее ему просыпается. Оно просыпается! Ведь так? Оно здесь или?.. Да, оно здесь!

Дальше мы воспроизводим диктофонную запись вопросов Лидии Михайловны и ответов Павла:
– Итак, кто вы и как вас зовут?
– Я Мосол.
– Мосол?
– Таково мое имя.
– В какое время вы… ты живешь?
– Не понимаю вопроса?
– Ну, что сейчас происходит?
– Ага, понял. Война. Кругом война. Все горит. Высокие каменные стены. Крепость только что взяли. Мы режем ляхов и жидов. Крики… Все вокруг кричат. И кровь… Много крови. Ляхи закрылись в костеле. Наши притащили пушку к самым его дверям. Стрельнули. Двери в щепки. Мы – туда. Бабы, девки верещат… Я хватаю какую‑то ляшку, задираю ей юбки… Она дрожит… Глаза как две плошки. Шепчет что‑то, вроде просит отпустить. Как же, сейчас! В ушах сережки с каменьями… Выдираю. Кровь… Она визжит.
– Тебе сколько лет?
– Годов? Не знаю. Может, двадцать… может, больше.
– А какое сейчас время года?
– Осень. Тепло, но листья желтые. Яблоками пахнет… и кровью.
– Кто командует вами?
– Батько Перебийнос. Он где‑то впереди на черном рысаке.
– Что сейчас делаешь?
– Ляшку сношаю. Сопит, стерва. Возится. Не дается.

Видимо, эта сцена удручающе подействовала на Лидию Михайловну, потому что она решила прервать сеанс.
Павел с любопытством прослушал запись. Голос был его, но обладал несвойственной ему хрипотцой, да и косноязычие явно не искусственное.
– Что скажете? – спросил он у Лидии Михайловны.
Она в сомнении качнула головой:
– И не знаю…
– Но ведь откуда‑то я это взял?! Кстати, когда и где, по‑вашему, происходят эти события?
– Наверное, век семнадцатый. Скорее всего Украина.
– Да, наверное. Значит, тот, кем я был раньше, участвовал в каком‑то восстании. Звали его Мосол. Думаете, реальное лицо?
– Затрудняюсь с ответом. Возможно, отголоски прочитанных в детстве книг. Какого‑нибудь Сенкевича… «Огнем и мечом» читали? Или «Тараса Бульбу»?
– Тогда давайте попробуем еще раз? – предложил Павел.
– Вы думаете? Но опять возникнет Мосол.
– А если кто другой? Ну, пожалуйста?! Разве вам самой не интересно?
– Хорошо. Почему бы и нет? Занимайте исходную позу. Расслабьтесь… Представьте: зима, горная местность, вы сидите на большой открытой площадке перед парапетом, за которым открывается величественный вид на окруженную горами долину. Зимний день подходит к концу, небо розовеет, горы приобретают густой фиолетовый цвет. Вечный покой царит над миром. И вы – часть этого покоя. Вы – часть мироздания, молекула незыблемого равновесия. Ваше сознание растворяется в окружающем вас мире, вы засыпаете, засыпаете… Вы уже спите. Теперь ответьте: кто вы на этот раз?
– Мне холодно, – произнес Павел высоким писклявым дискантом, едва напоминающим его собственный голос.
– Почему холодно?
– Зима, кругом снег, мы идем по укатанной дороге…
– Кто это вы?
– Нас трое: я и еще два человека. Они – мои товарищи. Вернее, однополчане. Мы идем третий день к границе с Китаем.
– Как вас зовут?
– Петр… Петр Стулов. Я – казак. Оренбургский казак. Хорунжий. Третий день мы бредем по степи… Отстали от своих. Вчерась ночевали в киргизском ауле. Жрать проклятые бабаи не дали, молоком кислым напоили да лепешку сухую сунули. И то ладно. Ничего, скоро дойдем до Аксая, там свои. Вот только дальше что? В Китай? А там чего? Медом, что ли, намазано? Вот и не знаешь, куда дальше подаваться. Домой нельзя. Крови на мне много. Тотчас к стенке поставят. Да уж. Кровушки много пустил. Жрать хочется, сил нет. Поэтому и мерзну. Сейчас бы борщевки или, на худой конец, хлеба с сальцом и луком. А кровь? Кровь что! Не я бы порубал, так другие. Дело привычное. Дальше‑то куда? В Китай? Там тоже узкоглазые. А может, вертаться? Может, простят? Нет, не простят! Разменяют к чертовой матери. Мести начинает. Солнышка не видать. Мгла. Тогда, в деревушке этой… Пьяные были. Есаул говорит: красные они. Бабенки эти, значить. Мужики у них у красных служать, и они, значить, того… А бабенки злые. Глазами зыркают исподлобья. А мы, значить, выпили с устатку. Есаул тоже нетрезвый… Одну потащил, она – вырываться. Орет благим матом. А чего орать‑то? Он и рубанул с досады. А потом кричит: и этих кончайте! Ну, мы, конечно, за шашки. С другой стороны: они сами виноваты. Не трепыхались бы… Ребятишков, конечно, не надо было… Они тут ни при чем. А может, и при чем, кто знает. Поземка‑то все крепчает. Пурга настоящая. Метет и метет… Не поймешь, день ли, ночь… В Китай? А что в том Китае? Домой бы… Но назад возврата нет. Холодина какая! Полушубок чертов совсем не греет. А может, это с голодухи. Ноги совсем закоченели. Ноги‑ноженьки…

Павел открыл глаза и замотал головой, ничего не понимая. Еще секунду назад перед ним лежала заснеженная степь, по которой змеились волны поземки. Ага. Все понятно. Он вовсе не в степи, а в теплом, чистом кабинете доброй психиаторши.
Павел поднялся из кресла, потянулся, задвигал затекшими частями тела. Лидия Михайловна недоверчиво и вопросительно смотрела на него, но молчала.
– Что? – спросил наш герой.
– Я у вас хотела узнать.
– Но вы же все слышали?
– Помните, что с вами происходило?
Павел потер лоб. Картинка, только что яркая и красочная, меркла, расплывалась, превращаясь в разрозненные, не связанные между собой обрывки, которые тут же тускнели и растворялись.
– Я даже общую суть уже забыл, не то что детали, – пожаловался Павел. – Вроде солдат какой‑то…
– Казак.
– Пусть казак. Помню только тяжесть на душе. Очень большую тяжесть. И пустоту.
– Включите запись.
Павел так и сделал. Какое‑то время он вслушивался в свое (и не в свое) бормотание, потом поднял глаза на Лидию Михайловну:
– Почему я все время с кем‑то сражаюсь?
Она развела руками.
– Давайте сделаем еще одну попытку.
– Что ж, если вам так хочется. Садитесь в кресло.
Павел замешкался, посмотрел на Лидию Михайловну:
– Мне кажется, вы не особенно верите в происходящее? Точнее сказать, не допускаете возможность…
– Переселения душ? Вы правы. Я уже говорила. Прочитанные вами книги, слышанные в детстве рассказы, кинофильмы… Да мало ли. Все это осаждается в подсознании и выплескивается оттуда в благоприятный момент. Такой момент наступил сейчас. Вот вы и транслируете то, что засело где‑то в глубинах мозга. Гипноз – весьма интересная штука. Общеизвестен случай душевнобольного Сирхана, убившего в шестьдесят восьмом Роберта Кеннеди, а потом начисто забывшего этот факт. Только под гипнозом Сирхан вспоминает обстоятельства своего преступления, причем до незначительных мелочей. Несложно разобраться в механизме подобного явления. Тут налицо явное вытеснение в подсознание. Но очень часто гипнотизируемый выдает за реальные события некие обстоятельства, случившиеся вовсе не с ним. Причем он нисколько не сомневается в их достоверности.
– И все же попробуйте еще раз, – попросил Павел.
– Хорошо. Займите свое место. Представьте осенний сад, палая листва шуршит под ногами, воздух прохладен и чист, накрапывает слабый дождичек… Вы медленно идете между деревьями…
– Не могу сосредоточиться, – перебил Лидию Михайловну Павел. – Ничего не получается.
– Возможно, вы устали. Давайте попробуем другой способ. – Хозяйка кабинета сняла с шеи золотую цепочку с овальным кулоном, в котором мерцал радужный камешек, и стала медленно раскачивать его перед лицом Павла. – Смотрите на камень, старайтесь максимально сосредоточиться на искорке внутри. Она увеличивается, становится все больше и ярче; вас словно всасывает в ее глубины; вы проваливаетесь в самую середину, в ее суть, на дно. Вы в трансе. Или нет? Если да, возьмите себя за мочки ушей.
Павел медленно исполнил требуемое.
– Отлично. Кто вы?
– Чеплаков Василий.
– Сколько вам лет?
– Тридцать.
– Чем занимаетесь?
– Я служу в НКВД.
– Расскажите подробнее.
– Вижу сосны. Высокие. Дальше поляна. Большая. На ней домик. Возле домика горит костер. Холодно. Поздняя осень. У костра несколько человек. Четверо… В шинелях. Греются. Подъезжает грузовик. Полуторка. Из кузова выгружают людей. Их – десять человек. Восемь мужчин и две женщины. Одеты – кто как. Большинство по‑летнему. Оглядываются. Озираются… Лица испуганные, у некоторых – безучастные. Вот кто‑то несмело улыбается. Из кабины выходит начальник. В петлицах – три кубаря. В руках папка. Командует тем, что у костра. Они берут винтовки, строят тех, кто приехал в грузовике. Ведут к дальней стороне поляны, я и начальник идем следом. Строят перед рвом. Начальник читает приговор: «Именем Советской Социалистической…» Те, что в шинелях, вскидывают винтовки. Залп. Люди падают в ров. Я подхожу к краю рва. Добиваю лежащих из «нагана»… Первые снежинки падают на еще не закаменевшие лица… Снег идет все сильнее. Уже хлопьями… Все заволокло белым. Ничего не видно. Мгла, белая мгла…
Павел открыл глаза и непонимающе уставился на Лидию Михайловну. Он все еще пребывал посреди застилаемого снегом поля. Перед глазами – трупы, лежащие в яме. Короткий, хлесткий звук выстрела. Пороховая гарь щекочет ноздри. Очередное тело дергается, не то сдвинутое пулей, не то в последней конвульсии. А снег все падает, падает…
Только что всплывшее из глубин памяти меркло, растворялось, превращалось в несвязные обрывки. Он включил диктофон на воспроизведение и прослушал запись.
– Итак? – спросила Лидия Михайловна, пристально глядя в глаза Павла.
– Не знаю. – Он пожал плечами. – Не понимаю…
– А мне все же кажется, это чисто книжные реминисценции.
– Очень может быть. Только откуда? Из какой книги?
– Не обязательно из книги. Газетная статья, телепередача, возможно, обрывок разговора. Да мало ли… На нас валится колоссальный объем информации.
Перед мысленным взором Павла вновь возник снегопад на безымянном поле. Мокрые хлопья, слепящие глаза, едкий дымок от выстрела… Все словно во сне – и в то же время наяву. Даже запах пороха до сих пор щекочет ноздри…
Интересно, есть ли в нем кто‑то еще? Он взглянул на часы. Почти шесть. Наверное, надоел со своими вопросами? Или ей тоже интересно? Павел перевел взгляд на Лидию Михайловну:
– Попробуем в последний раз или я вас утомил?
– Нет. Отчего же?.. Я, честно говоря, не ожидала такого эффекта. Весьма любопытно. Впрочем… Ну, хорошо. Давайте еще раз. Итак, смотрите на кулон. Искорка внутри камня манит вас своим огнем. Концентрирует внимание. Сосредоточьтесь на ней. Вглядитесь в нее! Раз! Два! Три!.. Что, не получается? Попробуйте еще раз. Не отвлекайтесь. Думайте только об искорке, о пламени в ее глубине. Раз! Вы засыпаете. Окружающая обстановка меркнет, превращается в сумрак. Только огонь внутри камня. Он поглощает вас, вы растворяетесь в нем. Два! Вы уже внутри камня. Ведь так? Три! Состояние транса. Итак, кто вы на этот раз?
– Я… я… Не могу понять. Очень знакомое… кто же… Квартира… большая… Зеркала. Кровать. Ага, ага. Кровь. Руки в крови. А на кровати… Нет, не могу! Нет сил!
– Кто вы?!
– Не знаю. Тяжело. Нет, нет! Я не могу. Очень больно! Все это уже было. Не могу войти. И выйти. Пустите! Я не хочу… Прекратите! – Павел тяжело задышал, задергался в кресле.
– Хорошо, хорошо! – закричала Лидия Михайловна. – Я заканчиваю! Все! Вы выходите. – Она щелкнула пальцами. – Вы снова в реальном мире.
Павел все еще не мог прийти в себя. Лицо было бледно, глаза его закатились, рот полуоткрыт, в уголках губ пузырились капельки слюны. Он затряс головой. Сознание медленно возвращалось к нему.
– Наверное, мы несколько переборщили, – предположила Лидия Михайловна. – Слишком много попыток для одного раза. Мы занимаемся вызыванием духов больше трех часов. Последний раз был самым коротким и самым неудачным. Но вы можете хоть что‑то вспомнить?
– Не знаю. Все в каком‑то красноватом тумане. Словно потоки крови… Но почему опять кровь?! Все время одно и то же. В каждом случае – только кровь.
– И все же, думаю, все это – искаженная реальность. А кровь?.. Но ведь это ваша тема! Вы каждый день сталкиваетесь с преступлениями, с их жертвами… Вот и результат. И, как мне кажется, сколько ни экспериментируй, результат будет один и тот же.
– Все понял, – сказал Павел. – Просто в подсознании живут кошматы окружающего мира. Нажмешь секретную кнопку, и они выскакивают, как чертики из табакерки. Но почему тогда такие странные совпадения? Почему они громоздятся вокруг меня? Впрочем, вопрос не к вам. Ладно. Я и так отнял у вас слишком много времени. – Он поднялся. Протянул руку за материалом.
– Я позвоню вашему главному, – поспешно, словно стесняясь чего‑то, произнесла Лидия Михайловна.
Павел молча кивнул, попрощался и направился к выходу.
Дорогой он размышлял над произошедшим. Все стало еще более запутанным. Случилось ли все на самом деле? Эта дама сомневается. Возможно, она и права. А что бы сказала шаманка Катя? Зря он с ними поругался. Впрочем, почему поругался. Просто ушел. Мысли вновь перескочили на прошлые воплощения. Действительно ли в нем жили все эти личности? И Мосол, и казак, и расстрельщик… Допустим, так оно и было. И все трое только и делали, что убивали. Убивали просто так, походя. Не странно ли? Почему все они воплотились именно в него? А если все‑таки психиатр права, и всплывшие откуда ни возьмись образы – просто плод фантазии? Но почему, почему?! Он ведь человек мирный, никогда никого не убивал, более того, в мыслях подобного не имел. «Как же не имел? – вмешался доселе молчавший внутренний голос. – А Скуратов – Поручик Голицын? Ведь ты же его заказал!»
«Но это просто шутка, – неуверенно возразил Павел. – Я лишь хотел проверить… Не может же на самом деле…»
«А если может? – возразил внутренний голос. – Если все‑таки жизни Скуратова действительно угрожает реальная опасность? Какая разница: убил ли сам или использовал для этого чужие руки или голову. Суть‑то одна. А мотивы?.. Так ведь и у этих не имелось никаких мотивов. Приканчивали человека на ходу, словно муху давили, и дальше топали. Возможно, в этом‑то и разгадка. Ты обрек на смерть человека без каких‑либо видимых причин. Просто потому, что тебе стало интересно: а можно ли лишить жизни с помощью потусторонних сил? Да! Ты и мысли не допускал, что это возможно. А если все‑таки возможно? Что тогда?! Как отмоешься?»

ГЛАВА 13

Когда на следующее утро Павел явился в редакцию, то первое, о чем он узнал, было известие о смерти Поручика Голицына. Новость повергла его в шок. Самые страшные предчувствия неожиданно сбылись.
– Отмучился, бедолага, – сочувственно произнес фотокорреспондент Владимир Михайлович.
– Когда он умер? – содрогаясь, спросил Павел.
– Вчера. А хоронить будем сегодня. Прямо из конторы на кладбище свезут. Дома‑то и места мало, да и вообще… Словом, часа через два прибудут.
– А от чего он умер? Диагноз‑то какой?
– Говорят, двусторонняя пневмония. Воспаление легких то есть… А я думаю, надорвался.
– Надорвался?!
– Водочки много потреблял. Причем не закусывая. Вот организм и не выдержал. Конечно, может, и воспаление… Не знаю. Но сколько я его помню, никогда трезвым не был. Всю жизнь полупьян. А так – неплохой мужик. Беззлобный. Иной раз вроде просыпался. Зашумит, бывало. Руками замашет. А потом примет на грудь и успокоится. – Владимир Михайлович поморщился, будто откусил лимон, и закурил. – Увольнять его, говорят, хотели, – после паузы произнес он. – Однако не успели. Сам ушел.
Павел зашел в секретариат, вручил ответсеку материал, который сделал по заказу шефа. Тот поднял на него глаза:
– Слышал, дружок‑то твой концы отдал.
Павел молча кивнул.
– Все одно, – задумчиво заметил ответсек. – Так, наверное, даже лучше.
– То есть?
– Ну, это… Все равно бы уволили, а без газеты куда ему? До пенсии, правда, немного оставалось… – Ответственный секретарь вздохнул и вновь опустил глаза на страницу материала, давая понять, что разговор окончен.
Павел зашел в свой кабинет. Здесь было тихо и как‑то безжизненно. Стол Скуратова совершенно пуст. Лишь пустая пепельница сиротливо стояла на одном из углов. Даже традиционный запах застарелого табачного дыма почти не чувствовался.
Павел присел за свой стол и задумался. Итак, Поручик Голицын мертв. И причина этому… Неужели действительно он? А возможно, просто совпадение. Стечение обстоятельств. Здоровье у покойного было хлипкое, и алкоголь тому способствовал. А может, продуло. Вон фрамуга вечно отворена. Или дома просквозило. К тому же возраст.
Однако все эти доводы самому Павлу казались весьма слабыми. Как за несколько дней вполне здоровый, хотя и пьющий, человек сгорел без остатка? Нет, видно, в смерти Поручика Голицына имеется прямая его вина. Визит в квартиру со странным номером 1001 принес свои результаты.
Внезапно Павлу почудилось, что в кабинете, кроме него, присутствует еще некто. Ощущение это на первый взгляд выглядело вовсе нелепо, однако юноша явственно почувствовал: за спиной у него словно колеблется воздух. Вот слабое дуновение коснулось затылка, пробежало по волосам… Павел, превозмогая себя, обернулся. Никого. Просто нервы разгулялись. И ничего удивительного. Если учесть, что происходило с ним за последние дни, вполне возможны любые неожиданности. Видно, слабый сквознячок производил впечатление некоего присутствия.
В коридоре послышались громкие голоса. Павел отворил дверь и опешил. Два дюжих молодца проносили мимо двери гроб. Голова Поручика Голицына безжизненно подскакивала на набитой стружками подушечке. Павел напряженно вгляделся в мертвое лицо. Черты его, и без того испитые, еще больше обострились. Грязно‑желтая кожа была покрыта бурыми пятнами, рот полуоткрыт, и в уголках черных губ пузырьками запеклась непонятная жидкость.
Гроб пронесли в конференц‑зал и установили на табуретах. Рядом поставили два венка, а на укрытое белой простыней тело положили несколько чахлых гвоздик.
Павел стоял поодаль, не приближаясь к гробу, и разглядывал присутствующих. За последние несколько дней это были вторые похороны, на которых он присутствовал.
Собрались все находившиеся в редакции сотрудники. Физиономии у большинства были скорбно равнодушные, две‑три немолодые женщины проронили несколько слезинок. Даже супруга усопшего, казалось, не особенно горевала. Смертельная усталость и безразличие читались на угрюмом лице.
Шеф произнес небольшую речь, в которой он отметил высокий профессионализм покойного журналиста, его несомненные заслуги в освещении человеческих пороков и безотказность в работе.
Слова эти, по мнению Павла, звучали фальшиво, тем паче что не далее как три дня назад тот же редактор говорил в адрес Поручика Голицына совсем другое. Больше никто ничего не сказал. Чувствовалось: все с нетерпением ждут конца тягостной церемонии. Он не заставил себя ждать. Те же могучие хлопцы подхватили гроб и сноровисто поволокли его к выходу из здания. Дальше все было как обычно: автобусы, бесконечный поток машин, рядовое кладбище где‑то на окраине. Павел в ряду других бросил в могилу пару горстей мерзлой глины, потом выпил полстакана теплой водки, и ему неожиданно полегчало. На поминальном обеде он добавил еще и почувствовал себя совсем в порядке. Смерть Поручика Голицына отошла куда‑то в сторону и показалась вовсе незначительным событием. Павел на время даже забыл, почему коллеги собрались в обшарпанной, наполненной запахами дешевой еды столовой, по какому поводу выпивают и закусывают. Глупая расслабленная улыбка бродила по его румяной физиономии, он то и дело потирал пухлые ручки, словно провернул некое хлопотное, но весьма полезное для собственного блага дельце.
Народу на поминках, по‑видимому, оказалось меньше, чем рассчитывали, поэтому водка лилась рекой. В результате наш герой изрядно набрался. Он плохо помнил дальнейшие события. Вроде с кем‑то горячо спорил, доказывал, убеждал… Но в чем? По какому поводу? Все расплывалось в алкогольном тумане.
Как добрался до дому, как поднялся в квартиру, оставалось непонятным, но очнулся он среди ночи на своей тахте, причем раздетый и заботливо укрытый одеялом. Самочувствие было среднее, только очень хотелось пить. Павел сбросил одеяло, поплелся на кухню, налил из чайника воды и жадно, взахлеб, выпил ее. Потом вновь наполнил стакан, но, сделав пару глотков, поперхнулся и закашлялся. Вода потекла по подбородку, закапала на пол. Пить вдруг расхотелось, зато накатила тошнота. Он поспешно отставил недопитый стакан и бросился в туалет, склонился над унитазом, и его вырвало. Сразу стало легче. Павел утер ладонью рот, вновь пошел на кухню, допил воду, а потом отправился в свою комнату. Дорогой он бросил взгляд на светящийся циферблат настенных часов. Было почти два. Он улегся на тахту и закрыл глаза. Но сон уже не шел. Павел ворочался с боку на бок, пытался считать, потом стал вспоминать названия городов на букву «А». Все бесполезно. Голова оставалась ясной.
Мысли неторопливо перебирались с одного на другое, пока не сосредоточились на событиях сегодняшнего дня. Всплыли подробности похорон, заснеженное кладбище, люди, стоящие у свежей, незасыпанной могилы, гроб, стоящий на двух табуретах. Минуты прощания. Жена Людмила вдруг громко и истерично, словно желая соблюсти обряд, картинно зарыдала. Прозвучало даже: «На кого ты нас оставил!» Потом она поцеловала усопшего супруга в холодный лоб. Ее примеру никто не последовал. Гроб заколотили, и ребята из похоронного бюро мгновенно опустили его на дно могилы.
«Лежит сейчас Поручик Голицын меж четырех досок, и ничто его не колышет», – меланхолично подумал Павел.
Не успел он мысленно произнести эти слова, как почувствовал, что в комнате не один. Ничего, казалось, не изменилось. Та же сонная тишина. Тот же неверный луч луны пробивался сквозь неплотно задернутую штору. Однако вон в том углу… Что там? Почему мрак в нем гуще, чем в других?
Морозец пробежал по телу нашего героя. Дыхание стало судорожным. Лоб похолодел. Хотя в последнее время он несколько притерпелся к общению с потусторонними силами, однако до сих пор не смог к нему привыкнуть. К тому же он не был уверен, что видит нечто, лишь неясные ощущения создавали подобное чувство.
Павел старался не смотреть в подозрительный угол, однако взгляд против воли следовал в том направлении.
Стало еще темнее, видно, луна зашла за тучи.
«Чудится, – решил Павел. – Результат чрезмерной дозы алкоголя». Он отвернулся к стене и смежил веки. Однако ощущение, что рядом присутствует еще кто‑то, не проходило. Напротив, оно стало еще явственнее.
Павел, не в силах превозмочь себя, перевернулся на другой бок и взглянул во тьму. Ему показалось: он увидел неясные очертания человеческой фигуры.
– Кто тут? – шепотом спросил Павел.
Тишина. Лишь в ванной мерно капает вода из неплотно закрытого крана. Звук этот в обычное время вовсе не слышен, но теперь он – как удары молотка. Или это сердце колотится? А если встать, включить свет?..
Он попробовал пошевелиться – ничего не получилось. Руки и ноги одеревенели, словно их сковало ледяной стужей. Даже голова застыла на подушке, точно стянутая стальным обручем. Только губы еще могли шевелиться.
– Кто тут? – повторил наш герой. Он переживал такой страх, что чувствовал, как на макушке шевелятся волосы. Ни встреча с демонами, ни недавние бдения на кладбище не вызывали такого ужаса, какой он переживал сейчас. Ему казалось: вот‑вот лопнет сердце. Тогда рядом с ним были другие люди, сейчас же он один. К тому же не ясно, кто или что находится рядом.
Время словно остановилось. Даже вода в ванной как будто перестала капать.
«Это сон, – вдруг понял Павел. – Сон, и ничто иное! Сейчас он кончится. Ну, может, не сейчас, позднее, но рано или поздно прекратится. Главное, относиться к происходящему как ко сну. И тогда…»
Нечто во тьме шевельнулось.
«Сон, – повторил Павел. – Конечно, сон!» И тут он ясно различил: перед ним стоял… Поручик Голицын.
– Ну, здравствуй, Пашеко, – негромко произнес он.
– Э… а… – Язык у Павла вовсе не слушался.
– Что скажешь в свое оправдание? – продолжал призрак.
– Вы… мне… снитесь, – наконец нашел в себе силы произнести три слова наш герой.
– Может, и снюсь, а может, и нет. Но не в этом дело. Зачем, скажи, пожалуйста, ты меня со свету сжил? Что я тебе плохого сделал? Ведь только хорошее… Учил, воспитывал…
– Но я… это… не хотел. Я думал – шутка. Не верил.
– Шутка? А оказалось все вполне серьезно. И Людка вдовой осталась. Где она теперь замену найдет? А я – какой‑никакой, пусть и алкаш, но все ж мужик. Людку мне больше себя жалко. А все ты! Эксперименты проводить вздумал. Ну вот и провел.
– Прошу… э‑э… прощения. Конечно… я понимаю… Не вернешь… – Эти бессвязные словеса вырывались изо рта Павла.
– Поздно оправдываться, – произнес призрак. – Назад возврата нет. Да, собственно, я и не особо горюю… Людка только… Ну да ладно. Не думай, что я пришел обличать. Хочу просто предупредить. Вокруг тебя собралось такое… Слов даже нет. И чем дальше, тем хуже. Вот взять хоть меня… Понятно, ты не сам додумался меня извести. Научили, вернее, подучили. Но дальше‑то что? Знаешь? То‑то же! – констатировал дух, хотя Павел молчал. – Дальше будет еще страшнее. Если ты, конечно, не примешь меры.
– Какие?!. Какие меры?!
– Не могу сказать. Сам должен додуматься. Но нужно торопиться. Еще два‑три шага, и назад возврата не будет. Засим, как говорится, прощаюсь. Не знаю, свидимся ли вновь. Все теперь зависит от тебя самого.
Все исчезло, вновь лунный отблеск впорхнул в комнату и бледной кляксой застыл на стене. Было, не было ли? Во сне ль, наяву?

Утро, в отличие от предыдущих, удалось. Солнышко сияло, легкий морозец слегка жег щеки. Громко каркала сидевшая на дереве ворона. Даже снег на газонах поблескивал первозданной белизной. Павел решил пройтись пешком. Он брел дворами, глазел по сторонам и пребывал в слегка приподнятом настроении, не то от хорошей погоды, не то от плотного завтрака. О ночных видениях он и не вспоминал. Лишь когда мысли перекинулись на дела в редакции, он вспомнил о Поручике Голицыне. Мелкий был человечишка. Жил невпопад и умер, словно ушел в магазин, да и потерялся. Теперь криминальная тема полностью его, Павла. А этот пропойца только свет заслонял. Как говорится: «Помер Максим, ну и хрен с ним!» Вроде что‑то произошло? Какие‑то видения? Или сны? В памяти слабо забрезжил некий неясный образ. Поручик Голицын, кажется, приснился? Говорил непонятное… О чем же он толковал? О своей смерти? Или нет? Называл его, Павла, виновным… С какой стати! Допился до чертиков и съехал с катушек. Да и то сказать: толку от него было ни на грош. Не зря решили уволить. Предупреждал, помнится… Грозил…
Ворона слетела на самую нижнюю ветку дерева и хрипло каркнула почти в самое лицо. Тьфу ты, чертова птица! Пошла прочь!
Куда теперь? В контору? Он взглянул на часы. Слишком рано. Может, позвонить Лильке? Он, кстати, давно ее не видел. Назначить свидание… Павел достал мобильник, набрал номер квартиры. Никто не отвечал. Значит, на работе. Можно зайти в бутик, где она служит. Правильно, почему бы не навестить.
Магазинчик, в котором обреталась Лилька, находился в самом центре, в Столешниковом переулке. В этот час он был совершенно пуст. В небольшом помещении царил солидный полумрак. Пахло дорогим парфюмом. Внушительно сверкали хрустальные бра. Висели на вешалках пестрые одежки. Лилькино скуластое личико многократно отражалось во множестве зеркал.
– О! Привет! – воскликнула девушка, увидев Павла. – А я думаю: куда потерялся? Носа не кажешь. Или зазнался? А может, кого другого нашел? Красивых девушек вокруг много, а ты у нас звездой стал. Понятно, красотки любят знаменитых.
Павел довольно усмехнулся.
– Что поделываешь? – продолжала щебетать Лилька. – Служба как?
– Нормалек. Расту на глазах. Тут вот напарник мой помер.
– Который пьющий?
– Ну! Крякнул в одночасье. Со здоровьем у старичка проблемы были. А непрерывные возлияния усугубили. Вот Поручик Голицын и отдал концы.
– Кто‑кто?
– Ну, Скуратов. Его в редакции Поручиком Голицыным величали. Выправка у него, понимаешь, богатая была. Как у офицера царской гвардии. Левая рука постоянно к боку прижата, словно саблю придерживал… а на самом деле – бутылку. – Павел грубовато хохотнул. – Ну, и лицо… Подкрученные усики, голубые глазки навыкате, благородная седина на висках… Словом, гусар‑одиночка. Последний из могикан. Да я же тебе про него уже как‑то рассказывал.
– Сожалеешь?
– Как тебе сказать? Не особенно.
– Ну конечно. Ведь сам помог ему на тот свет отправиться.
Слова Лильки совсем не понравились Павлу. Он передернулся, словно узрел раздавленную на асфальте жабу. К горлу подступил жгучий комок, как при изжоге. Откуда она знает? Ведь он никому не говорил ни о своем визите в Чертаново, в квартиру под номером 1001, ни о мужике в майке с надписью «ЛДПР», вытянувшем из него сто баксов.
– Ты это о чем? – тихо спросил он.
– Да как о чем? Или забыл? Ведь мы вместе с тобой ездили к этой… Как ее?.. А, Светлана. Ну, помнишь – дом за городом, интерьер, напитки… Бургундское употребляли. А потом мы ночевать у нее остались… Она утверждала, что с помощью нечистой силы можно изничтожить кого хочешь. И адрес тебе дала!
– Да, что‑то такое припоминается, – неохотно согласился Павел. – Но только я не это… Ничего не делал. Просто интересно было с профессиональной точки. Можно разве убить человека колдовством? Да и вообще… Я же говорю: пил он! Организм изношен, вот и результат.
– Да чего ты завелся? Конечно, все это выдумки. Я просто так вспомнила. Кстати, эта бабенка, ну, которая тебе адрес дала, вчера только заходила. В гости приглашала. Говорит: приводи своего бойфренда. Поехали?
Колокольчик на входной двери звякнул, в магазин впорхнули две расфуфыренные мадамки неопределенных лет, и Лилька, прекратив разговор, обратила все внимание на потенциальных покупательниц.
Павел отошел в сумрак дальнего угла и начал кумекать.
Откуда все‑таки Лилька узнала, что он ездил в Чертаново? И не просто ездил, а заказал своего коллегу? Догадалась? Впрочем, разговор о Поручике Голицыне в тот момент все‑таки имел место. Правда, насколько он помнил, все выглядело пустой, пьяной болтовней, да и фамилию он, кажется, не называл. Просто величал Поручика Голицына «коллегой по работе». Или все‑таки проговорился и назвал имя? Да хоть бы и назвал! Это была просто глупая шутка. Лилька говорит: любительница бургундского снова приглашает в гости. Интересно, с какой целью? Просто так или желает выяснить результат?
Павел взглянул на подружку. Лилька порхала возле дам и даже не смотрела в его сторону. Мысли юноши перекинулись на Бурышкина и Катю. Отношение к этой парочке у него, по правде говоря, неоднозначное. Они (особенно шаманка) и притягивают его к себе и, одновременно, отталкивают. Бурышкин, конечно, типичный авантюрист, пусть даже и престарелый, а вот Катя… Шаманка, несомненно, обладает огромной скрытой мощью. Вопрос только: несет эта мощь добро или зло? А впрочем, что такое добро, что такое зло? Сам‑то… С кем он? На чьей стороне? Вроде бы все происходит само собой. Не работай он в редакции «Курьер‑экспресса», не веди криминальную тему, разве попал бы в этот круговорот таинственных событий. Устранение субъекта при помощи магии… Возможно ли подобное? А вся сверхъестественная сторона происходящего? Эти демоны, призраки?.. Скорее всего просто плод воспаленного воображения. Но ведь не он один общался с инфернальными существами. Бурышкин и Катя тоже при этом присутствовали, принимали активное участие… А первый раз… Когда все началось. Квартира, где произошло убийство. Именно оттуда и пошло. Тогда, тогда… Потом этот пацан, сиганувший с крыши.
Мысли Павла вновь переключились на Поручика Голицына. Его смерть… Что произошло в действительности? Но главное даже не в том. Желал ли он, Павел, смерти этому несчастному, спившемуся человеку? Как будто нет! Но так ли?
В самом темном, в самом дальнем уголке мозга засела довольно нелепая на первый взгляд мыслишка. А если неосознанно Павел завидовал ему? Завидовал профессионализму, легкости слога, выработанному годами мастерству. Вроде смехом‑смехом, а обратил свой взор на Скуратова. Ведь когда намечал будущую жертву, указал именно на Поручика Голицына! Да разве всерьез желал Скуратову смерти?! Шутка! Это была просто шутка! О последствиях он вовсе не думал… И не верил… До сих пор не верит. Просто дурацкое стечение обстоятельств. Не может человек помереть ни от какого колдовства. Совпадение! Но ведь и деньги заплатил… Хотя разве это деньги. Всего‑то сто долларов. Нет. Что‑то тут не то. Ах, если бы еще раз увидеться с этой теткой. Лилька говорит: она приглашала в гости. Так почему бы не поехать. Может, удастся вытянуть какую‑нибудь подробность, а еще лучше, если она признается, что просто разыграла его. Именно разыграла. Пусть довольно диким образом, но всего‑навсего обвела вокруг пальца. Однако зачем ей это нужно?
Павел так увлекся умозаключениями, что не заметил, как посетительницы покинули бутик и Лилька освободилась.
– Ну что, Пашенька, заскучал? Какая программа на вечер? В дискотеку завалимся? Или в бар? Тут, я слышала, новый открылся, уж больно сногсшибательный. Со стриптизом…
– А эта Светлана… Как там ее по отчеству? Петровна, кажется? Ты говоришь, в гости приглашала? А если и вправду ее навестить? По старой памяти. Ей там одной скучно.
Лилька пожала плечами:
– Если ты хочешь. Но что у нее хорошего? Разве что вино. Так все равно тратиться придется. Тоже с пустыми руками не приедешь. Да и тачка денег стоит. Нет! Пойдем лучше в кабачок. И ближе, и не увязнешь на всю ночь.
– В гости, – заупрямился Павел. – Либо к ней, либо никуда.
– Хорошо, – охотно согласилась Лилька. – Раз ты настаиваешь. Сейчас я ей позвоню… – Она достала мобильник. – Светлана Петровна? А это я… Лиля. Приветик. Как дела? Скучаете? Хорошо вам, а я на службе. Тут вот рядом мой дружок… Павел. Помните? Ну, правильно. Журналист. Я и говорю… Он в гости к вам собрался. Прям, говорит, не могу, хочу видеть! Тоскует. И вы тоже?! Любопытная ситуация. Пусть приезжает? Один? – Лилька иронически взглянула на Павла, прикрыла узкой ладошкой микрофон. – Говорит: очень рада тебя видеть. Мол, разговор к тебе есть. Интересно, какой? Пусть, говорит, хоть сию минуту приезжает. – Она вновь заговорила в трубку: – Нет, дорогая, одного я его не пущу. Только в моем обществе. А то мало ли… вы дама видная. Шучу, конечно. Вечерком? Да, конечно. Обязательно. Значит, будете ждать? Ладно. Часикам к семи подкатим. Ну вот, – обратилась девушка к Павлу. – Она нас ждет. Доволен?
Юноша кивнул.
– А чего это тебе к ней так приспичило? – с интересом спросила Лилька. – Или хочешь доложить о смерти своего приятеля? Мол, помогли вы мне, Светлана Петровна, ох как помогли!
– Что за глупости?! – возмутился Павел. – И при чем тут она?
– Ладно, ладно, успокойся… Конечно, ни при чем. Это я так, из вредности. Подначиваю по своей глупой привычке. Не бери в голову.
– А куда брать прикажешь?
Лилька хихикнула:
– Пашенька, дружок, не заводись. Отправляйся лучше в свою контору, потрудись на благо родной газеты, а вечерком оттянемся у этой тетки.

ГЛАВА 14

К вечеру погода вновь испортилась. Пошел мокрый снег. Он то ослабевал, то усиливался, и слякоть на улицах стояла неимоверная.
Весь день Павел провел в конторе. Накропал пару выжатых из телефонной трубки информаций и начал большой аналитический материал, который задумал довольно давно, но не знал, как к нему подступиться. Речь шла о подростковой преступности.
Павел написал пару абзацев, но потом дело застряло. Он таращился на дисплей, щелкал по клавишам, а потом стирал бессмысленный набор знаков. Время от времени юноша бросал взгляд на кресло, в котором совсем еще недавно покоился тощий зад Поручика Голицына, и ему казалось, что вот‑вот заскрипит дверца стола, забулькает наливаемая в стакан жидкость, послышится чмоканье и следом перхающий кашель… Но в кабинете было тихо и как‑то пустынно. Никто в него не заглядывал, никто не кричал: «Привет, старик!» – словно Павел сидел не в огромном здании в самом центре Москвы, а на необитаемом острове. Сквозь старинную толстую дверь доносились невнятный шелест голосов, просачивавшихся будто из другого мира. Он прокопался до двух часов, потом сходил перекусить, вернулся и снова уселся перед экраном компьютера. Но мысли витали где‑то очень далеко. Представился Поручик Голицын с закрытыми глазами, лежащий в дешевом гробу, потом его супруга, сидящая за кухонным столом в захламленной «хрущобе». Перед ней стоит начатая поллитровка и банка с маринованными огурцами. Слезы капают в стакан с водкой.
Видение оказалось столь ярким, что Павла передернуло.
Воспаление легких – всплыло в памяти спасительное объяснение. Это было именно воспаление легких, а никакое не колдовство. Простуда… Погода‑то вон какая. Сплошная сырость и резкие перепады температур. Да и организм у Поручика Голицына благодаря ежедневным возлияниям оказался сильно изношен. Вот и крякнул в одночасье. И нечего выдумывать, брать в голову. Все эти обвинения…
«Но ведь никто тебя не обвиняет, – ехидно произнес внутренний голос. – Ты как будто сам…»
Вот именно, сам. Павел вскочил с кресла и забегал по кабинету. Потом осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор, словно опасался, что его кто‑то подстерегает. Ничего предвещавшего угрозу он не узрел. Болтались какие‑то незнакомые личности, потом на противоположном конце показался ответственный секретарь. Павел поспешно захлопнул дверь, вновь уселся в кресло и уставился на экран компьютера. Машина пискнула, и на дисплее появилась крупная надпись: «Привет!» Павел вытаращил глаза. Кто это? Почему вдруг ни с того ни с сего?.. Он завороженно смотрел на экран. Ничего не происходило. «Привет!» все так же одиноко чернел на сероватом фоне. Потом вдруг рядом возникла улыбающаяся во весь рот забавная рожица.
– Дурачится кто‑то, – вслух предположил Павел.
Компьютер снова пискнул, и на дисплее возникло:
– Пашеко, ну как ты там?
Наш герой бессмысленно взирал на инфернальную надпись. Во рту пересохло. Он облизнул губы кончиком языка. Воды бы…
Откуда?.. Кто это?.. Пашеко его называл только Поручик Голицын. Хотя, конечно, это прозвище слышали многие.
Павел не стал ждать продолжения. Он нажал кнопку отключения. Экран потух.
– Идиоты! – с чувством промолвил журналист, непонятно кого имея в виду.
Теперь он уже не сомневался: подобным образом шутит кто‑то из сотрудников редакции. Однако оставаться в кабинете почему‑то расхотелось. Поспешно одевшись, Павел покинул контору. До назначенной встречи оставалось еще довольно долго, и он решил поехать домой.
Но и тут он почему‑то чувствовал себя не в своей тарелке. Мать была на работе, а в квартире царила та странная пустота, которая явственно ощущается именно в тусклые зимние сумерки, когда мрак густеет в углах, и ждешь, что вот‑вот из него возникнет нечто неопределенное, но от этого еще более страшное.
Павел еще раз перекусил, хотя есть вовсе не хотелось. Затем он улегся на тахту и задумался. Ехать к этой тетке расхотелось. Да и вообще желание куда‑то двигаться полностью отсутствовало. Хотелось просто валяться на тахте, бессмысленно уставившись в потолок. А еще лучше задать храпака до позднего вечера, потом ненадолго пробудиться, попить чаю и опять на боковую. Ну чего он, спрашивается, попрется в гости? Чего такого хочет у нее узнать? Вся эта потусторонняя ахинея его уже достала. Сильно достала! Знал бы, как дело обернется, ни за что бы не влез. Ну ее в баню, эту славу. Вон Поручик Голицын, как он сам рассказывал, тоже по молодости лез в разные скользкие дырки. А что из этого вышло? Алкоголизм. Что он все Скуратова вспоминает? Поручик Голицын то, Поручик Голицын се… Надписи еще… «Пашеко…» Кто, интересно, мог так глупо шутить?
Несмотря на то что в гости ехать никак не хотелось, наш герой то и дело поглядывал на часы. Зеленые цифры мерцали в полумраке, как кошачьи глаза. Время двигалось медленно. Наконец сегменты сложились в 17.00, Павел вскочил с тахты, пошел в ванную комнату, плеснул в лицо пригоршню холодной воды, потом поднял трубку телефона и набрал Лильку.
– Я готова, – услышал он мурлыкающий голосок. – Подъезжай.
Павел с максимальной поспешностью, словно за ним кто‑то гнался, натянул свою кожаную униформу и покинул квартиру. Дорогой он зашел в кондитерскую, купил торт средних размеров и стал ловить такси. Водила попался не то чтобы неразговорчивый, а какой‑то мрачный. Плюхнувшись на заднее сиденье «Волги», Павел стал объяснять, куда ехать. Шофер, словно не вполне понимая, задумчиво кивал головой. Услышав про Минское шоссе, он мрачно усмехнулся и назвал сумму.
– Куда, к черту! – бросил Павел и потянул на себя ручку двери, собираясь выбраться прочь. Таксист произнес ему уже в спину новую цифру, тоже немалую, но все‑таки более или менее приемлемую.
– Ладно, поехали, – согласился Павел, – только сначала в Столешников.
Замерзшая Лилька прыгала возле зеркальной двери в бутик.
– Ну ты чо?! – завопила она, упав рядом. – Сколько можно ждать! Я уже в сосулю превратилась.
– Позвонила ей?
– А чего звонить? Я же утром договорилась. Ждет она нас. И, знаешь ли, с большим нетерпением. Короче, вперед, шеф! Покатили на Минку.
– Я вот не понимаю, чего мы там делать собираемся? – недоуменно спросил Павел.
– Не придуривайся. Все ты прекрасно понимаешь. Чего делать?! Оттягиваться по полной программе. Сначала, конечно, пригубим малость. А там видно будет. Я так понимаю, каждый найдет себе занятие по вкусу… – Она пренебрежительно хмыкнула. – Ты будешь толковать с ней о паранормальных явлениях, я – пить вино и слушать музыку. Ну, потанцую, конечно. Не без этого. А потом… – Лилька подняла палец кверху и многозначительно усмехнулась. – Потом будет потом.
Машина, поначалу медленно продвигавшаяся в бесконечном потоке транспорта, постепенно набрала скорость, и вот она уже неслась по шоссе, разбрызгивая в стороны слякоть.
– Чего это у тебя в пакете? – полюбопытствовала девушка.
– Торт.
– А, сладенькое… Это она любит. – Лилька двусмысленно усмехнулась.
Ехали минут сорок. Всю дорогу Лилька непрерывно болтала на самые разные темы, начиная от того, где праздновать приближающийся Новый год, и кончая различиями в китайской и корейской кухнях. Павел то поддакивал, то отмалчивался. Говорить ему вовсе не хотелось.
Наконец приехали. Некоторое время плутали в поисках особняка Светланы Петровны. Даже спросить не у кого, на улочке поселка – ни души. Лишь высоченные заборы да редкие фонари. В конце концов нужный дом был как будто найден. Павел расплатился с хмурым шофером, и тот, не попрощавшись, тут же укатил.
Они стояли перед калиткой. Вроде дом тот. И могучие ворота, и камера слежения… Вот и домофон. Павел нажал кнопку. Тишина.
– Чего тут?! – завопила Лилька. – Пускать не хотят? Вот уроды! – Она пнула ногой калитку. К удивлению Павла, та бесшумно отворилась.
– Идем, – позвала девушка своего приятеля и двинулась вперед по мокрым плиткам дорожки. Павел неуверенно поплелся следом. Он вспомнил свой первый визит сюда. Тогда у него даже потребовали документы.
Окна фасада все так же ярко сияют во тьме. Входная дверь закрыта. Или нет, вроде чуть приотворена. Точно. Сквозь крохотную щель на улицу пробивается свет. Странно. Сейчас не лето.
Павел неуверенно постучал, но реакции не последовало.
– Чего там! – воскликнула Лилька. – Заходи, не стесняйся! Нас же ждут. Наверное, недавно выходили встречать, вот и не закрыли как следует.
Юноша послушался и, отворив дверь, вошел внутрь. Никого.
– Эй?! – крикнул он. – Хозяева, ау?!
– Чего попрятались? – вторила ему Лилька. – Мы приехали! Светлана?! Светлана Петровна. Это мы… Лиля и Павел.
Павел остановился, прислушался. Тишина.
– Может, ты толком не договорилась? – обернулся он к девушке. – Время не сообщила.
– Да ведь при тебе разговор был, – огрызнулась она. – Сказано: приедем в семь. Сейчас, – она взглянула на свои часики, – начало восьмого. Так что мы прибыли в самый раз.
– Да где же они? Хозяева?!
– Знаешь что, – сказала Лилька, – давай разденемся и пройдем в дом. Чего мы топчемся в прихожей. Может, они специально разыгрывают нас. Шутка такая. У богатых всегда с наворотами. Любят фокусничать.
– Действительно, скорее всего, ты права, – отозвался Павел. Он снял куртку, разулся. Помог девушке и, подхватив пакет с тортом, прошествовал из прихожей в глубь дома. Вот и знакомая комната, вернее, холл с камином. Полностью включено все освещение. Картины, рыцарские латы… На низком столике начатая бутылка вина, пузатый бокал с налитой на треть пурпурной жидкостью, вазочка с орешками. Тут же лежит трубка мобильного телефона. Большое полено в камине не горит открытым пламенем, но тлеет, испуская струйки белого, ватного дыма.
– Да тут она где‑то, – с легкой досадой произнесла Лилька. – Вон, видишь, бутылку откупорила, дожидаясь нас. И камин топится.
– Почему никто не появляется? В прошлый раз стоило позвать, и тут же являлась женщина. Кто она там?.. Служанка или домработница. И мужик этот… Телохранитель, что ли… Где же они все?
– Да и хрен с ними, – равнодушно отозвалась девушка и уселась в кресло перед столиком. – Придут. – Она взяла один из стоявших на столике чистых фужеров, наполнила его вином.
– Продрогла я что‑то, – извиняющимся тоном сообщила она и одним глотком выпила половину, потом бросила в рот горстку орехов. – Советую последовать моему примеру. Нас пригласили. Мы пришли… Это, конечно, хамство, подобным образом встречать гостей. Ну так и мы будем вести себя по‑хамски. Вернее… – она иронически усмехнулась и по‑кошачьи облизнула губы, – непринужденно.
Павел тоже налил себе вина, сделал пару глотков, но красная кислятина не лезла в горло, и он отставил бокал в сторону. Потом подошел к камину, взял изящную медную кочергу в виде багорика, поковырял полено, вызвав усиление дыма, но пламя не желало появляться. Возиться с камином ему быстро надоело, и, поставив кочергу на место, он от нечего делать принялся изучать живопись на стенах. Здесь присутствовали в основном морские пейзажи, по‑видимому, копии Айвазовского, а также портреты. На одном запечатлен мужчина в расцвете лет, с грубым, словно вырезанным из дерева лицом, низким лбом и массивной челюстью. Поясной портрет явно подражал живописи Возрождения. Мужчина был облачен в свободную бархатную толстовку, спадавшую складками с жирных плеч на манер средневековой блузы. Он сидел перед итальянским окном, за его спиной виднелся горный хребет, окутанный полупрозрачной дымкой. Рядом висела другая картина, тоже поясной портрет, выполненный в той же манере, что и первый. Женщину, изображенную на нем, Павел узнал сразу. Хозяйка дома. Было ясно: обе «парсуны» малевала одна рука, но если первая картина казалась грубой базарной мазней, то вторая производила более благоприятное впечатление. Возможно, причиной этому была внешность. Резкие черты лица мужчины казались доведенными до гротеска. И фоном для этой рожи, подумалось Павлу, подходит вовсе не идиллический пейзаж, а тюремная камера с зарешеченным окном. Скорее всего у художника присутствовало то же мнение, поскольку он придал облику заказчика карикатурные черты. А может, никакой карикатуры и не намечалось. Просто оригинал оказался именно таким, каким его изобразили.
Портрет неизвестно куда девшейся Светланы Петровны, донельзя идеализированный и приукрашенный, тем не менее нес определенное настроение. Дама сидела у того же итальянского окна, что и мужчина, но пейзаж за ним виделся совершенно другой. Это было бурное море с терпящим бедствие парусным кораблем. Мрачный фон резко контрастировал с безмятежным холодным лицом, словно подсвеченным внешним источником. Складывалось впечатление, что на полотне изображены два совершенно разных мира.
Единственным заметным различием между живописным полотном и оригиналом был, насколько помнил Павел, разный цвет волос. Женщина на портрете – темно‑русая, тогда как Светлана Петровна скорее брюнетка.
И при первом знакомстве ему показалось: они уже как‑то встречались. Это ощущение тут же исчезло, но теперь всплыло вновь. И тут он вспомнил. Именно с этой или очень похожей на нее дамой он очнулся рядом в той злополучной квартире, откуда все и началось. Только та была, по‑видимому, мертвой. Но мертвой ли? Да и случилось ли все взаправду? И что все это значило?
Павел смотрел на портрет с нескольких точек: то подходил вплотную, то отдалялся. Его манипуляции были замечены Лилькой.
– Что такое? – небрежно спросила она. – Кого ты там открыл?
– Это хозяйка? – спросил Павел.
Лилька нехотя поднялась из кресла, воззрилась на портрет.
– Она.
– А мужик?
– Не знаю. Первый раз вижу. Может, тщательно скрываемый муж.
– Но мне казалось, она брюнетка?
– Парик, – безапелляционно заявила Лилька, снова опускаясь в кресло.
– Не может быть. Здесь волосы длинные, а в натуре – не очень.
– Уж поверь мне. Говорю, парик, значит – парик!
– А у нее сестер нет?
– Черт ее знает. Может, и есть. Но куда же она подевалась? Я уже и бутылку почти допила.
– Давай поищем?
– А нужно ли? Сидим же хорошо. Так уютно. Вино… Ты бы лучше камин как следует разжег.
– Как‑то, знаешь ли, неудобно. Вошли в дом без спросу. Хозяйничаем…
– Чего мы хозяйничаем? Сидим просто, хозяев дожидаемся. А что вино я пью… Так бутылка на столе стоит, притом початая. Для кого она поставлена? Ясное дело, для нас с тобой.
Павел в сомнении почесал голову:
– Нелепая ситуация. Мы тут торчим уже почти час. Никого нет. А если никто и не появится? Мало ли какие ситуации случаются. Скажем, приехал кто‑то и увез хозяйку. Неотложное дело. Или пошла к соседям. Скажем, за солью. Ну, слово за слово… Бутылку опять же достали. И сидит с какой‑нибудь Феклой лясы точит. Про нас и позабыла. Что тут прикажешь делать? Может, домой?
– Еще чего! Тащились черт‑те куда, за тридевять земель. Нет, дорогой, раз я приехала в этот вертеп, я тут и останусь… По крайней мере, еще часа два посижу, а потом видно будет. Ящик сейчас включу. – Она взяла со стола телевизионный пульт, нажала кнопку. На огромном экране замельтешили спортивные автомобили. – Пожалуйста, «Формула‑1»! Или не нравится? Тогда вот тебе «Фабрика звезд».
– Да ну тебя… – рассердился Павел. – Выпила чуток, тут же плести начинаешь.
– Ничего я не плету, – обидчиво произнесла Лилька, потом захихикала. – Действительно, малость приняла… И еще хочу. Слушай, пойди поищи бутылку.
– Дура, что ли! Иди сама ищи.
– И пойду.
Она резво вскочила и выпорхнула из холла. Павел настороженно прислушивался. Тишина.
Минут пять он бессмысленно взирал, как на телеэкране резвятся жизнерадостные хлопцы и девчата, потом нехотя поднялся и пошел на поиски подружки.
Первое помещение, куда он попал, оказалось кухней. В ней было пусто, но создавалось впечатление, что еще совсем недавно здесь находились люди. В раковине на горку грязной посуды текла тонкая струйка воды, еле слышно пыхтел чайник, стоявший на самом слабом огне, на просторном столе стояло несколько тарелок. Одни были пустыми, на других лежали нарезанные колбаса, сыр, ветчина, хлеб… Тут же имелась зелень: салат, зеленый лук, сладкий перец, петрушка… У Павла от продуктового изобилия потекли слюнки. Поколебавшись, он взял тонкий кусочек бородинского хлеба и соорудил бутерброд с ветчиной, зеленым луком и горчицей. Потом налил в объемистый бокал чаю и стал перекусывать.
Куда все‑таки исчезли обитатели? Причем внезапно. Вон продукты даже в холодильник не убрали… Значит, их ждали. Готовились к встрече. И вдруг, совершенно внезапно, об этом свидетельствует невыключенный чайник и недорезанная колбаса, хозяев кто‑то или что‑то совлекает с мест. Пропали… Или сидят в какой‑нибудь отдаленной комнатушке? Но для чего? Если это розыгрыш, то несколько странный. Да и с какой целью он затеян? Впрочем, какая разница. Лучше как следует подкрепиться. Он вновь соорудил себе бутерброд, на этот раз с маслом, копченой колбасой и двумя листьями салата, смачно зажевал… Все не так уж плохо. Присутствуют ли хозяева, нет ли их, никто не мешает оттягиваться в свое удовольствие. Вот хотя бы перекусывать…
«А Лилька куда же делась?» – вдруг вспомнил Павел.
– Эй, Лиля?! – крикнул он. Прислушался. Вроде какое‑то слабое эхо было ему ответом. – Лилька?! – вновь заорал юноша. В наступившей тишине послышались непонятные приглушенные звуки. Не то вопль, не то стон, только еле слышный. А может, просто эхо.
Павел, дожевывая на ходу бутерброд, отправился на поиски уже подружки.
Комнат на первом этаже оказалось больше, чем он предполагал. Коридор был длинным, а по обе стороны двери. Заглянул в одну. Темно. Попытался нашарить на стене выключатель. Удалось. Под потолком вспыхнула слабенькая лампочка на голом шнуре, однако света было вполне достаточно, чтобы различить: комната абсолютно пуста, и люди в ней не живут. Остальные комнаты выглядели точно так же. В одной, правда, стояла древняя панцирная кровать, но голая, без матраца и простынь. Подобных комнат он насчитал пять. Интересно, а где же обитают хозяева? Да и прислуга тоже? Хотя, возможно, домработница и телохранитель – приходящие.
– Лилька?! – вновь проорал Павел. – Где ты? Отзовись! Кончай дурачиться. – Он опять прислушался. На этот раз не прозвучало ни звука. Куда, спрашивается, эта чертовка делась? Ведь она пошла за вином. А где оно хранится? На кухне. Но там Лильки нет. Значит, в подвале. А есть ли в этом доме подвал? Скорее всего. Но где он?
Павел вновь вернулся на кухню, покрутился здесь, зачем‑то заглянул в холодильник, который ломился от всевозможной еды. Была, кстати, тут и пара бутылок вина. Красного и белого.
– И где эта кошка рыщет? – с негодованием произнес Павел. Он встал на пороге кухни, не зная, что делать дальше. Может, действительно она залезла в подвал? Но где же в него вход?
Павел вернулся в холл. Здесь было пусто, только тихо бормотал телевизор. Он пошел в прихожую. Никого. Подвал? Возможно, вход в него снаружи? Но Лилька вряд ли бы поперлась на улицу. Значит, где‑то в доме. Однако почему она именно в подвале? Дом достаточно большой. Есть второй этаж и, кажется, третий… Он плохо ориентировался, поскольку был здесь лишь второй раз, причем оба раза ночью. На верхние этажи должна вести лестница. В холле ее нет, в коридоре тоже…
– Лиля?! – опять крикнул он. Прислушался. Вновь тот же звук. Вроде хрип. Или бульканье… – Он вновь отправился на кухню.
Стоп! А это что за неприметная металлическая дверца в самом темном углу? Павел нащупал ручку. Отворил. Ага, ступеньки идут вниз. Вот и вход в подвал. Внизу свет. Так‑так. Проверим, что там.
– Лиля?!
Снизу послышалось то ли чавканье, то ли всхлипывание. Павел бросился туда по крутым ступенькам.
Помещение было огромно, слабо освещено несколькими тусклыми лампочками и, судя по всему, не доведено до ума, как и многое в этом доме. У входа и чуть дальше был настелен деревянный пол, но основное пространство составляло просто грубое бетонное покрытие, местами не выровненное. В одном углу сиротливо стоял велотренажер и спортивные снаряды: гантели, штанги и даже гимнастический «конь». Тут же громоздились банки с соленьями, компотами и прочей плодово‑ягодной ерундой. Поодаль, у стены, Павел заметил несколько ящиков с бутылками. Возможно, в помещении присутствовало еще много различного хлама, но сейчас не он привлек внимание. Лилька! Вот на кого был устремлен взгляд юноши. Возле входа имелась шведская стенка. Вот к ней и оказалась привязана девушка. На Лильке из одежды присутствовали только черные трусики, остальные тряпки, по‑видимому, грубо сорванные, валялись рядом. Ее рот был залеплен скотчем. Руки и ноги стягивали путы из грубой толстой веревки. Лилька вращала глазами и что‑то нечленораздельно мычала.
Павел подскочил к девушке и первым делом сорвал с лица липкую ленту.
– Что случилось?! Кто тебя привязал?!
– Не знаю… Я спустилась… Вдруг удар по голове. Я вырубилась… А очнулась уже привязанной и раздетой. И твои крики слышала… Давай отвязывай скорее.
Павел стал распутывать узлы. При этом он размышлял, что все‑таки тут произошло. Сколько Лилька отсутствовала? Минут двадцать‑тридцать. За это время ее оглушили, раздели и привязали к брусьям. Но для чего? А главное, кто?
– Так ты даже не видела, кто на тебя напал? – недоуменно спросил он.
– Ничего я не видела! – заорала девушка.
– Но зачем ты полезла сюда?
– Я думала: где‑то тут вино.
– Так ведь вино есть в холодильнике. Не понимаю…
– Чего ты привязался! Кто, чего… Ищи лучше…
– Кого искать?
– Ну, того, этого… Кто на меня набросился.
– Зачем?
– Как зачем? Узнать… Я в шоке! Это так странно.
– Ничего не пойму. Почему на тебя напали? И раздели… Для чего?!
– Трахнуть хотели! – выкрикнула Лилька, поспешно одеваясь.
– Трахнуть? Но для этого не привязывают. Да еще в вертикальном положении.
– Может, ты думаешь, я сама себя привязала?
– Маловероятно. У меня в голове иное. Может, ты договорилась с хозяйкой и теперь разыгрываешь меня?
– Зачем мне это нужно?
– Не знаю. Не понимаю… Но ничего другого в голову, уж извини, не приходит. Игра какая‑то… Скажем, со скуки. Или…
В это мгновение из неосвещенных глубин подвала раздался громкий треск. Словно рассыпалась груда пустых деревянных ящиков.
– Слышал?! – воскликнула Лилька.
– Ага.
– Пойдешь туда?
– На кой черт?! Мне эти загадки надоели. Пошли наверх. Собираемся и валим домой. Хватит, повеселились!
– Болит, – держась за голову, прохныкала Лилька. – Шишка вскочила. Пощупай…
Павел дотронулся до ее макушки. Действительно, пальцы нащупали выпуклость.
– Ладно, после будем осматривать раны, – успокаивающе сказал он. – Давай на выход.
Девушка стала подниматься по ступенькам, а Павел следовал за ней. Она толкнула железную дверь. Та не поддавалась.
У Павла все внутри похолодело. Попались! Он подергал за ручку. Впустую.
– Эй, вы там?! – заорал он. – Выпустите нас!
– Не выпустят, – заметила стоявшая ступенькой ниже Лилька.
– Это почему?
– Мне кажется.
– Слушай, что тут происходит?! – завопил Павел. – Может, ты мне разъяснишь?
– Почему ты решил, что я знаю?
– А кто же? Ясное дело: все подстроено. И не без твоего участия.
– С чего ты взял?
– А с того!.. Почему ты вдруг ушла?
– Я же говорила… Вино искала. Про холодильник не подумала, а в прошлый раз Света говорила: мол, в доме есть винный погреб. Ну я и полезла… на свою голову.
– И тебя, конечно, по этой самой голове тюкнули. Дальше ты ничего не помнишь…
– Правильно.
– Чепуху городишь. Кто тебя стукнул и почему? Трахнуть хотел?! Опять нестыковка. Зачем привязывать?
– Не знаю я!!! – заорала Лилька. – Но послушай, зачем мне против тебя что‑то затевать? Приехали вместе, вместе и уедем.
– Ладно. Оставим эту тему… Пока! Давай выбираться. Эй, вы там, – крикнул Павел в дверь, – отоприте немедленно и выпустите нас. Прекратите немедленно ваши дурацкие шутки. Или мы сейчас в милицию позвоним!
– Где твой телефон? – шепотом спросил он у подружки.
– В куртке остался…
– И мой… Кто же нас запер и зачем?
Он подергал дверь, но та даже не шелохнулась. Ладно, попробуем высадить. Он спустился вниз и поднял с полу гантель, прикинул в руке. Увесистая. Потом вернулся к двери и что есть силы саданул по ней. Грохот был такой, что его, наверное, услышали в самом отдаленном уголке поселка. Однако дверь не только выдержала удар, но даже ни на миллиметр не подалась. Последовало еще несколько ударов, но результат оказался нулевым.
– Бесполезно, – прокомментировала Лилька.
– Н‑да… Броня крепка… Однако, с другой стороны, если молотить непрерывно несколько часов, кто‑нибудь да явится.
– Сил не хватит.
– Вдвоем хватит. Полчаса я, полчаса ты…
– И так всю ночь?
– Если нужно, то и всю.
Лилька поморщилась, но промолчала.
– А что ты хочешь! – закричал Павел, воспринявший ее реакцию по‑своему. – Не сидеть же нам тут сутки.
– Чего орать. Нужно стучать – буду стучать. – Лилька протянула руку за гантелью.
– Нет. Сначала я.
И Павел стал методично долбить дверь. Хватило его минут на пятнадцать. Потом он опустил свое орудие и тяжело вздохнул:
– Ерунда! Бесполезно.
– Вот и я говорю, – тут же отреагировала Лилька. – И вообще, я думаю, мы не тем путем идем.
– А каким?
– Во‑первых, нужно исследовать окрестности. Может, тут другой выход имеется. Чего мы, в конце концов, теряем. Давай походим по этому подвалу, осмотримся…
Павел аккуратно положил гантель возле двери (может, еще пригодится) и посмотрел на Лильку. В ее словах, несомненно, имелся здравый смысл.
– Ты, пожалуй, права, – задумчиво произнес он. – Нужно осмотреться. – Он спустился вниз, а Лилька сошла следом.
Только тут Павел толком разглядел помещение, куда он попал. Если в первый момент подвал представился ему необъятным, то при внимательном взгляде он оказался не настолько велик, как представлялось вначале. Тот уголок, где стояла шведская стенка и спортивные снаряды, более‑менее благоустроен. Тут имелся деревянный пол, и освещение было поярче. Но вот Павел сошел с пола на голый цемент фундамента. Звук шагов гулко отражался от таких же стен. Лампочки светили еле‑еле. Именно угрюмый полумрак и создавал ощущение огромности.
Павел уперся в стену и остановился. Тупик? Нет, вот слева имеется узкий проход. Он шагнул туда. Новое помещение, тоже едва освещенное. Павел начал озираться. Пусто. Рядом топталась Лилька. Он повернулся к ней:
– Дальше куда?
– Откуда я знаю? Ты же ведешь.
– Куда я веду? Чего мелешь? Вместе мы в этой крысоловке… Поэтому и жду от тебя совета.
– А чего тут советовать? Идем вперед, пока идется.
– И то ладно. Наконец здравую мысль услышал.
Новый ход обнаружился так же быстро, как и первый. Но на этот раз его перекрывала массивная стальная дверь, точно такая же, как и входная. Павел дернул за ручку. Дверь нехотя отворилась. Перед ними предстала просторная и на этот раз хорошо освещенная комната. В отличие от предыдущих помещений она производила впечатление жилой. В одном из углов высилась большая никелированная кровать, неприбранная, с грязноватым бельем, перед ней – грубо сколоченный стол, на котором стояла электрическая плитка и валялись остатки еды: полусухая краюха хлеба, заветренный кусок вареной колбасы, наполовину опорожненная банка сгущенки и коробка с одноразовыми пакетиками чая. Тут же имелась большая фаянсовая кружка. Перед столом стоял табурет. На нескольких ящиках разложена одежда: старые джинсы и свитер, а также пара мятых рубашек, белье, тут же стояли стоптанные кроссовки. Вся стена перед кроватью была залеплена фотографиями полуголых и совсем голых девок. Тут же лежала кипа самых разных потрепанных журналов, начиная от «Москвы», «Нового мира» и кончая «Плейбоем», и несколько рваных книжек с фривольными картинками на обложках. В помещении отчетливо пахло несвежими продуктами и затхлым тряпьем. А еще мышами.
– Так, – произнес Павел. – Тут кто‑то обитает.
– Сексуальный маньяк, – предположила Лилька. – Вон картинки‑то какие. Наверное, он на меня и напал.
– Х‑м, маньяк… – Павел подошел к кровати, двумя пальцами брезгливо приподнял за край засаленное ватное одеяло. – Вряд ли. Скорее всего какой‑нибудь несчастный батрак… Молдаванин или таджик. Прислуга за все.
– Не скажи. Несчастный. По голове меня треснул. И раздел… Надругаться хотел, сволочь.
– Почему ты думаешь, что это он?
– А кто еще? Ясное дело, маньяк.
– Ну, хорошо. Допустим. И куда же он потом делся? А главное, куда пропали обитатели дома? Эта твоя Светлана…
– Да тут все просто. – Лилька взмахнула длинными ресницами. – Он их… того…
– Что – того?
– Убил.
– Ну, ты даешь! Как это: ни с того ни с сего? А главное, зачем? Жил, жил себе в подвале. И вдруг взбесился и начал крошить население дома.
– Точно.
– Ерунда. Но даже если так, где трупы?
– Где‑нибудь здесь. Спрятал. Вон хотя бы за той дверью.
– Пойдем посмотрим.
– Я боюсь.
– Сама напридумывала, а теперь трясешься.
Павел подошел к двери и попытался ее открыть. Заперта. Он повернул кронштейн, потом снова дернул за ручку. Дверь медленно подалась. За ней было темно. Лишь свет из комнаты, в которой они находились, вырывал узкий кусок перед входом. Павел шагнул вперед. В новом помещении оказалось так же холодно, как и на улице. Он постоял некоторое время на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к мраку. Лилька толкалась позади, но входить в новую комнату не спешила.
– Ну что там? – поминутно спрашивала она.
– Не видно ничего. Сумрак.
Наконец он стал различать во мраке некие неясные очертания.
Первым делом нужно найти выключатель. Вот что‑то похожее. Пальцы нащупали кнопку. Вспыхнул неяркий свет, и Павел отшатнулся назад. Прямо на него из полумрака смотрел человек. Почти сразу же Павел понял: перед ним мертвец. Это был мужчина. Лицо несчастного выражало страдание и одновременно ярость. Рот разинут в беззвучном крике, остекленевшие глаза, казалось, готовы выскочить из орбит. Но только сейчас Павел понял: большая часть туловища у субъекта отсутствует. Перед ним находились лишь голова и грудная клетка.
– Ну что, что?.. – опять спросила из‑за его спины Лилька.
– Труп, – выдохнул Павел.
– Не шути так.
– Посмотри сама.
Девушка заглянула в помещение и взвизгнула. Она орала примерно минуту, а в это время Павел молча взирал на открывшуюся картину. Торс мужчины стоял на толстом, довольно высоком бревне типа колоды, на которой рубят мясо. Но, что самое удивительное, его обрамляло нечто вроде тонкой рамы.
– Я же говорила, говорила!.. – зашлась воплем Лилька.
– Да не ори ты! – Павел во все глаза таращился на ужасную картину. – Эге! – воскликнул он. – Что‑то тут не то!
Он, пересиливая себя, протянул к лицу мертвеца руку, и пальцы вместо холодной плоти наткнулись на стекло.
– Да это!.. Да это обычная голограмма. Трехмерное изображение. Тьфу ты! Но как натурально! Иди сюда! – позвал он девушку.
– Ни за что!
– Иди, не бойся. Это не мертвец. Нас дурят.
– Не мертвец? А кто же тогда?
– Голограмма. Видела ведь… Вот и тут такая же хрень. Рассчитано на дураков. Света еле‑еле… И вначале действительно захватывает дух.
– Не понимаю.
– Картина это, дура. Просто картина! Мистикасьен, – как выражается наш ответственный секретарь. Но ловко, ловко… Для этого нас и закрыли здесь. Чтобы мы напугались до икоты. И, главное, весьма убедительно. – Павел перевел дух и подошел к изображению вплотную. – Смотри ты… И кровь, и рожа страдальческая… Вот уроды!
Лилька тоже на цыпочках приблизилась к голограмме. Вытянув руку, осторожно дотронулась до изображения.
– А‑а!!! – рявкнул над ухом Павел. Раздался истошный визг.
– Идиот!
– Ладно. Двигаем дальше.
– Куда?
– Вперед. Или нет. Мы, кажется, дошли до предела. Смотри‑ка! Да тут есть выход. Дверца в углу. – Павел толкнул дверцу и оказался на заднем дворе дома.
Ага. Аттракцион закончился. Свет гаснет… Стоп! Как до него не дошло раньше. Лилька!.. Она, похоже, в курсе всего происходящего. Ведь это она заманила в подвал, она изобразила жертву, она заставляла плутать по этому бетонному бункеру. И про маньяка толковала… Жути нагоняла. Вот зараза!
– Лилька, – обернувшись к девушке, спросил он, – это твоих рук дело?
– Ты о чем?
– Да все о том же. Об этой комнате страха. Ведь ты сразу была в курсе? Или нет?
– Не понимаю.
– Да брось придуриваться. Спектакль целый разыграла. Молодец!
– А хоть бы и знала, – неожиданно легко согласилась девушка. – Разве плохо получилось?
Павел засмеялся:
– Да нет. Довольно лихо. Пощекотало нервы. Интересные у вас развлечения. Что ж. Лихо. А теперь куда?
– Пойдем в дом, а то на улице холодно.

За низеньким столиком, там же, где и в первый раз, сидела хозяйка. Увидев гостей, она покатилась со смеху:
– Ну, как? Хапнули страху‑то?
Павел принужденно улыбнулся:
– Чуть‑чуть, – в тон хозяйке произнес он.
– Лилечка, ты подыграла, как и договаривались?
– Ну дак!
– Отлично. Вы, Павел, не первый, уж поверьте мне. Там до вас один армяшка побывал. Так его чуть родимчик не хватил. Рев поднял на весь дом. Упал там, в подвале, и давай по полу кататься. Еле в чувство привели. Откачали с помощью коньяка. Это все мой Ванюша придумал. У кого‑то он, понимаешь, такое видел. Сам вот так же напоролся. Ну и дома завести подобную хрень решил. Картину эту, с дохлым мужиком, раздобыл… Правда, как он рассказывал, там, в этом месте, много страшнее было. Просто до жути. А у нас что? Одна эта голова. Но тоже производит впечатление. Ведь производит?
Павел сей факт охотно подтвердил.
– А я вон по телевизору все видела. Там, в подвале, скрытые камеры стоят. Очень, знаете ли, удобно. Включил и наблюдаешь. Потеха!
– Охотно с вами согласен, – криво усмехаясь, сообщил наш герой. – Шуточка, конечно, еще та.
– Но все равно весело было, – поддакнула Лилька.
– Стараемся, – радостно осклабившись, заметила Светлана Петровна. – А то скучно. Только выпивка…
– Но и она бывает очень даже к месту, – тут же объявила Лилька.
– Конечно, конечно, наливайте…
«Шутки, значит, у них такие, – размышлял Павел, прихлебывая красное винцо из высокого стакана и закусывая его острым сыром. – Развлеченьица со скуки. Ничего. Щекочет нервы. Очень даже щекочет. И устроителю радость. Сидит вот такая барынька, киснет в этих хоромах, и тут гости пожаловали. Нужно на них испытать новую игрушку. Чтоб взбодрить, значит, гостей. Придать им новый импульс. Или нет, ввести в тонус, так образнее. Ну, у этой Светланы Петровны аттракцион довольно прост, а если кто с фантазией да при деньгах? Тут такого можно напридумывать и воплотить. Были бы средства. А вот что с ним самим происходит?.. Не есть ли это все мистификасьен? Одна огромная мистификация, наподобие только что проделанной, только во много раз сложнее… Не просто сложнее – грандиознее! Но кому это нужно? Почему Павел стал ее жертвой? А кто сказал, что эта акция направлена именно на него? А если не на него, то на кого?»
Вспомнилось начало. Квартира, в которой он побывал вместе с непонятной троицей. Потом прыжок с крыши этого мальчишки. И Бурышкин с шаманкой… На кого направлено все это? Как ни крути, как ни мозгуй – именно на него. Но почему, почему?! В чем он провинился? А главное, перед кем? Довел до могилы Скуратова? И что с того? Ну, довел… Да и он‑то тут при чем? Правда, был разговор в Чертанове с этим мужичком‑уголовником. И деньги он дал. Деньги… Сто долларов… Разве за такую плату убивают?
– Чего притих? – спросила у Павла хозяйка. – Отойти, что ли, от страху не можешь?
– Я‑то? Да нет… какой страх. Я сразу понял, что это розыгрыш.
– Ой ли?
– Да конечно. Слишком все просто. Лилька полураздетая привязана. Причем она сильно переигрывала. Потом эта комната с грязным тряпьем. Кто в ней живет? Работник ваш, что ли?
– Да как сказать… Разные. То один, то другой. Значит, говоришь, не испугался? Ай, молодец! Действительно, вел себя вполне достойно. Лицезрела. А вот другие… А впрочем, черт с ними.
– Скажите, Светлана, – неожиданно для себя спросил Павел, – а у вас случайно нет сестры?
– Двоюродная только… А что?
– Так просто. Мне кажется, я с ней встречался. Похожа на вас?
Однако хозяйка не стала развивать данную тему, а вместо этого спросила:
– Послушай, Пашенька, можно, я буду называть тебя именно так? Вот и хорошо. Послушай, дорогой, ты, помнится, в прошлый раз интересовался: можно ли человека угробить без физического насилия? Я тебе еще адрес дала. Ну и как, позволь спросить? Чем дело‑то кончилось? Добился своего? Убрал с дороги помеху?
– Убрал, – нехотя отозвался Павел.
– Вот и замечательно. А сколько, если не секрет, заплатил за это… э‑э… мероприятие?
– Сотню.
– Тысяч?
– Сто долларов.
– Ну, дорогой!.. Поздравляю! Это просто даром. Видать, человечек был больно ничтожен, если за такую смехотворную сумму на тот свет его отправили.
– Пьянь, – сообщил Павел.
– Тогда понятно. – Светлана Петровна усмехнулась. – Это правильно, за алкаша и деньги плевые.
– А вы сколько обычно платите?
Хозяйка, похоже, несколько смешалась:
– Я‑то? Да как сказать… По правде, всего только один разок и прибегала к их услугам. Ну, тысчонку, там… Тоже, знаешь ли, фигурка небольшая была. Невзрачная. Под ногами путалась.
– А другие?
– Ну, не знаю. Ты бы сам и спросил. Мол, кто почем. – Она хохотнула, словно через силу.
– А к вам не является?
– Чего?!
– Жертва ваша… Она не приходит? Вы же сами рассказывали. Ну, в прошлый раз. Про подружку свою. Парнишка‑то, который в нее влюблен был, а она, чтобы отвадить его, обратилась к колдовке. Ну та и извела… А потом он к ней являться стал. А вы не сподобились?
Светлана Петровна вроде задумалась, потом налила в бокал красного и залпом выпила.
– Не знаю, что и ответить, – после длительной паузы сообщила она. – Сказать, что не случалось, не могу. Появлялась. Были явления. Но быстро прекратились. Словно кто прибрал. – Она вновь наполнила бокал.

– Что вы все о разной чепухе тарахтите, – вступила в беседу Лилька, доселе только прислушивавшаяся к диалогу. – Какая разница! Что вы зацикливаетесь на этой тряхомуди? Приходит… Кто может приходить?! Мертвец, нежить… Ну и хрен с ним. Что он может? Попугает малость и отстанет.
– А ты откуда знаешь? – удивленно поинтересовался Павел.
– Какая разница! Давайте лучше выпьем.
– Нет. Постой, Лилька. Ты явно знаешь больше, чем нам тут впариваешь. Колись! Неужто и ты тоже?.. Говори давай.
– Что я должна говорить? – негромко спросила девушка и залпом допила свой стакан.
– А то! Задействована, не задействована. Знаешь, не знаешь. Пользовалась их услугами или нет?
– О чем ты, мальчик?
– Да о том! Нечего прикидываться. Выкладывай начистоту.
Лилька потупилась. Ее узкое личико сморщилось, словно она собиралась заплакать, и от этого вдруг приобрело черты обиженной мартышки.
Неожиданно в памяти всплыла невесть когда виданная старинная картинка: обезьянки, играющие в карты. Наряженные в камзолы, на головенках шляпы с перьями… И мордочки у всех лукаво‑свирепые, словно не пустячной игрой они занимаются, а творят некий черный ритуал. А Лилька?.. Уж не замешана ли она в эту колдовскую муть?
Лилька чуть подняла голову и с явной иронией искоса взглянула на Павла. Глаза ее искрились лукавством.
А ведь точно! Вполне вероятно, именно она… Но что, что?!. Зачем это ей? Чего добивается? Ведь нельзя же просто так… из праздного интереса. Цель‑то какая?
За столом повисло несколько напряженное молчание. Хозяйка цедила вино из бокала и расслабленно улыбалась. Лилька вертела пустой стакан и рассеянно смотрела перед собой, потом встала, томно потянулась.
– Ты чего? – недоуменно спросила Светлана Петровна.
– Засиделись мы, – равнодушно произнесла девушка. – Пора по домам.
– С какой стати?! Павлик?
– Да, наверное, – подтвердил Павел и тоже поднялся.
– А я думала, вы ночевать останетесь. Как, однако, странно. Может, вы обиделись на глупую выходку? Так я же шутя. От скуки, так сказать. Ну, хотите, извинюсь? Простите уж старую дуру.
– Все нормально, – отозвалась Лилька и направилась к выходу.
– Погоди, Лилечка! – взмолилась хозяйка. На Павла она даже не взглянула. – Постой, куда же ты? – Она вскочила и бросилась наперерез девушке, загородила арку проема.
«Вон кто тут главный, – кумекал Павел. – Лилька! А я так, с боку припека. Почему? Что их связывает? Эта пресыщенная дамочка, похоже, имеет на Лильку определенные виды. И только‑то? Или тут еще какая‑то интрига?»
Девушка остановилась, не то решая, что делать дальше, не то просто ломая комедию. Павел внимательно наблюдал за происходящим.
– Ну, останься, – умоляющим тоном взывала Светлана Петровна. – Куда ты сейчас? Время‑то, время… Как до Москвы доберешься? Машина нужна… Такси. А где взять?
Лилька загадочно молчала и взирала на хозяйку своими шоколадными глазками.
– Я тебя прошу!.. Ну, хочешь, встану на колени? – Хозяйка неожиданно рухнула на пол и обхватила ноги Лильки.
Изумленный Павел не знал, что и подумать. Сцена эта казалась ему в высшей степени странной.
– Успокойся, – с легким пренебрежением произнесла Лилька.
– Ты моя богиня! – взывала Светлана Петровна. – Ты… ты!..
– Ну, хватит! Довольно дуру валять, – довольно строго одернула хозяйку девушка. – Раз так настаиваешь, так и быть – остаюсь.
Та вскочила и, не скрывая радости, запрыгала по комнате.
– Давайте‑ка, ребятки, по такому случаю немного примем. Вы даже не представляете, какую радость мне доставили. – Она поспешно, словно опасаясь, что гости передумают, наполнила бокалы.
«Возможно, она – обычная алкоголичка, – размышлял Павел, – и ей просто не с кем выпить. Но, с другой стороны, можно надираться и в одиночку. Если здесь речь идет о сексе, то зачем приглашают его? Для компании?.. Но Лилька‑то, Лилька… Просто‑таки снисходит, осчастливливает… И меня даже не спросили, хочу ли я остаться. Уехать, что ли, одному? Пусть эти сучки тут вдвоем резвятся. Однако время действительно позднее. На улице черт‑те что делается. Пока поймаешь тачку или попутку, пока доберешься до города… А здесь тепло, уютно; выпивки завались. Но, с другой стороны, что ему спиртное. Принял чуток, и довольно. Другое дело, Поручик Голицын… Вот тот…»
Павел поймал себя на том, что вновь в мыслях возвращается к безвременно усопшему коллеге, причиной смерти которого явился якобы он. Но почему, почему?!. Ведь он не хотел, да и, по сути, причин не имелось. Разговоры о якобы конкуренции, о том, что Поручик заслоняет ему дорогу, – совершеннейшая чепуха.
«А тогда зачем ты ходил по адресу? – задал ехидный вопросец внутренний голос. – Зачем, в конце концов, заплатил сто долларов? Из любопытства? Проверить хотел? Нет, братец, не так все просто».
– Есть у меня один напиток, – тем временем сообщила хозяйка. – Для особого случая держала. Думала: угощу какую‑нибудь важную персону. Но кто же может быть важнее тебя, Лилечка. – Она достала из бара большую, оплетенную соломкой бутыль, тряхнула ее в руке.
– Уж не самогон ли? – поинтересовался Павел.
– Что‑то вроде того, – отозвалась Светлана Петровна. – Только не наш, не русский. Издалека доставлен, аж из самой Таити… или Гаити? Да, Гаити.
– Это где? – прикинувшись несведущим, спросил Павел.
– Есть такой теплый остров. Вот оттуда. Волшебное питье.
– В самом деле?
– Тебе, Павлик, понравится.
Хозяйка плеснула в бокалы светло‑желтой жидкости:
– Выпей.
Павел недоверчиво поднес стакан к носу. Пахло довольно приятно, хотя весьма необычно. Обоняние различило знакомый аромат гвоздики, другие составляющие были неизвестны. Он сделал глоток. Забористое пойло! Крепче водки. Огнем опалило гортань. Кровь побежала быстрее. Вот это дело! Не то что сухая кислятина.
– Это что же, ром? – спросил Павел.
– Не знаю, милый. Может, ром, может, какой другой напиток. По вкусу пришелся?
Павел кивнул.
– Давай‑ка еще подолью.
Молодец не возражал. Он выпил второй бокал и мгновенно осоловел. Однако действие таинственного напитка отличалось от других алкогольных производных. Вовсе не хотелось спать. Напротив, сознание казалось ослепительно ясным, как будто даже кристальным. Теперь ему отчетливо представлялся смысл даже самых мельчайших дел и событий. Кроме того, Павел стал различать истинный облик вещей. Несомненно, он пребывал в мире демонов. И если в первом случае, как он помнил, их обиталищем была раскаленная пустыня, то на этот раз он попал в некое неопределенное место, условно названное им «зеленым миром». Он продолжал сидеть в кресле за низеньким столиком, но отнюдь не в помещении, а на лесной лужайке под тусклым, вроде бы облачным небом. Или это был туман? Под ступнями мягко пружинила высокая трава, укрывавшая ноги до колен. Было тепло, даже скорее душно, хотя легкий ветерок, время от времени касавшийся лица и тела, приносил ощущение мгновенной, одноразовой прохлады. Неясно, какое время дня стояло на дворе. Скорее всего это были ранние сумерки, которые, однако, вовсе не переходили в иную стадию, а словно застыли в одной поре. Ощущение раскинувшегося вокруг леса тоже было чисто умозрительным. Стволов деревьев он не различал, а только видел вокруг зеленую, едва заметно колышущуюся стену. Окружающее представляло собой условные декорации, а вот сидящие за столом выглядели правдоподобно. Это были все те же Светлана Петровна и Лилька, но… обе полностью обнажены. (Кстати, Павел понял, что и сам находится точно в таком же виде.) Кроме того, обе гражданки имели и другие странности в своем обличье. Черты их лиц приобрели отчетливую гротесковость, словно на них был грубо и не в меру наложен макияж. Глаза удлинились до висков, ресницы напоминали крылья бабочек, а губы – кровавые раны. Тела дамочек тоже претерпели изменения. Лилька, например, приобрела вид маленькой изящной ведьмочки: грудки остренькие, кроваво‑красные ногти невероятной длины, а изо рта выглядывают два белоснежных клычка. А вот хозяйка постарела. Кожа ее потускнела и сморщилась, груди висели, как два полупустых мешочка, дряблый живот покрылся складками.
Стол, за которым восседала троица, ломился от угощений. Кушанья на старинных серебряных блюдах, напитки в кувшинах и штофах цветного стекла. Чего тут только не было: жареная птица, окорока и колбасы, громадные раки, рыба, в сортах которой Павел не разбирался, а только различал цвета – от телесно‑белого, сливочного и нежно‑розового до пунцово‑красного и золотисто‑коричневого. Имелась и зелень: зеленые стрелы лука, огурцы, помидоры, редис… Благоухали травы. В вазах стояли и лежали разнообразные фрукты, вплоть до ананаса чудовищных размеров.
– Выпьем! – воскликнула хозяйка. Она поднялась из‑за стола, наполнила стоявшие перед каждым высокие хрустальные фужеры.
«Глюки начались, – подумал Павел с отстраненным равнодушием. – Как в той квартире». И вдруг ему в голову пришло объяснение происходящего. Все довольно легко объясняется. Просто он сошел с ума. Причем довольно давно. Еще с тех пор, как сблизился с покойным Поручиком Голицыным. Как? Почему? Да это, собственно, не главное. А главное то, что съехал с катушек. Отсюда и все эти глюки, все эти демоны, восстающие из могил мертвецы, колдуньи, шаманки и прочая чертовщина. Другого более‑менее правдоподобного толкования не существует. Конечно, можно допустить, что его пути каким‑то образом пересеклись с потусторонним миром… Но существует ли этот мир на самом деле, вот в чем вопрос. По здравому разумению, конечно же, нет. Значит? Очевидно, он – сумасшедший.
Но ведь сумасшедшие, насколько он знает, считают себя вполне нормальными. Они и мыслей не допускают о возможности заболевания. А он?..
Тут Павел вспомнил психиаторшу Лидию Михайловну. Она как будто нашла его вполне нормальным. Только эти прежние жизни… Но опять же, можно ли ей верить? А может, все они заодно? Но кто эти они? И зачем им Павел?
Мелодично звякнул хрусталь бокалов. Павел встрепенулся и поднял глаза на присутствовавших. Ничего не изменилось. Те же декорации, те же абстрактные рожи. Пьют, жуют… Хозяйка подсела вплотную к Лильке, стала нашептывать той что‑то на ушко. Лилька довольно ухмылялась. На Павла ни та, ни другая не обращали ни малейшего внимания.
«Мираж, – с тоской подумал Павел. – Игра воображения».
Лилька поднялась из‑за стола, сладострастно потянулась. Грудки задорно дернулись вверх.
Хозяйка тоже вскочила и, упав перед девушкой на колени, обняла ее ноги. Та не противилась. Светлана Петровна стала ласкать Лилькино тело, целовать ступни, ощупывать пальцами попу, живот, груди…
Девушка от удовольствия еле слышно повизгивала.
– Царица моя, – в исступлении бормотала хозяйка. – Повелительница…
«Иллюзия или нет? – меланхолично размышлял Павел. – Допустим – иллюзия. Тогда?.. Тогда можно делать все, что угодно. Допустим, треснуть эту старуху‑хозяйку чем‑нибудь по голове. Это даже интересно: что, собственно, из сего поступка выйдет?»
Глаза Павла забегали по столу.
Чем же ее ударить? Блюдом, кувшином? Лучше всего, конечно, бутылкой. Вон той, пузатой, например, или этой, с длинным горлом.
Выбирать между двумя сосудами оказалось весьма мучительно. Павел даже вспотел от напряжения.
Между тем две голенькие гражданки забавлялись на всю катушку. Они валялись в траве, обнимались, целовались, игриво взвизгивали, словом, предавались непристойной неге.
«Какую же бутылку выбрать? – чуть не плача размышлял Павел. – Если, например, круглую, пузатую, то как же тогда быть с длинногорлой? А вдруг она расколется от обиды? И ее содержимое превратится в пар. Этот пар окутает все вокруг… И день превратится в ночь. Тогда… тогда… Нет, все же использую пузатую».
Он взял бутылку в руку, встряхнул ее… Жидкость внутри явственно булькнула. Павел вынул длинную пробку, наполнил свой фужер и залпом выпил. Рот наполнился маслянистым пахучим пламенем. Он повторил процедуру. Ага, бутылка опустела. Теперь можно действовать.
Горлышко удобно покоилось в руке. Последние капли выпитой жидкости смочили ладонь. Это обстоятельство почему‑то придало нашему герою дополнительную решимость. Он попытался подняться. Однако, к своему удивлению, почувствовал, что отрывается не только от кресла, но и вообще от земли. Теперь Павел повис в воздухе. Он смешно перебирал пухлыми ножками в пустоте, время от времени касаясь почвы, едва заметно подскакивая, словно воздушный шар на веревочке. Однако, несмотря на странные пертурбации, преступные намерения не оставили его. План нужно было привести в действие. Вот только как подобраться к резвящейся на траве парочке? Павел попытался проделать нечто вроде гребков, как при плавании брассом, но, во‑первых, он не смог принять горизонтального положения, а кроме того, бутылка, зажатая в правой руке, как он понял, выполняла роль якоря. Она не просто тормозила движение, а вообще не давала двигаться. Он вертел рукой и так и эдак, пытаясь этими взмахами задать направление движения, но тщетно – оружие возмездия не пускало его.
– Ну и черт с вами, – досадливо произнес Павел и решил поставить бутылку на стол, но та словно приклеилась к ладони.
«По‑видимому, – соображал он, – я делаю что‑то неправильно. Возможно, нужно произнести некие слова, типа команды? Скажем, «вперед» или «летим».
Однако словеса не произвели ни малейшего действия. И все же ему было ясно: все дело в установке. Что же такое сказать, чтобы двинуться вперед? И тут его осенило: ведь очень даже просто! Говорить ничего и не требуется. А нужно просто пукнуть. И тогда выхлоп придаст телу направление движения. Вот только действовать нужно осторожно, чтобы невзначай не пролететь мимо объекта.
Павел издал нежный тоненький звук и чуть заметно сдвинулся с места. Получилось! Сделаем еще одну попытку.
На этот раз он завис прямо над двумя чертовками, но те были настолько увлечены друг другом, что даже не замечали происходящего у себя над головами. Павел наблюдал за происходящим под ним.
Лилька действительно была весьма хороша. Словно золотистая ящерка, извивалась она в высокой траве, легко уклоняясь от натиска старой ведьмы. Сходство с рептилией невероятно усиливал длинный подвижный хвост, в который превратились ее стройные ножки. Впрочем, Павла, в общем‑то, и не удивила данная метаморфоза. Вырос хвост – ну и пускай. Старуха же скорее напоминала огромную жабу. Для начала изменился цвет ее телес. Теперь они были зеленовато‑коричневыми и при этом сплошь усеяны кроваво‑красными бородавками. Глаза выкатились из орбит, зрачки расползлись на все яблоко. Пальцы рук и ног стали непомерно длинны. На голове вырос гребень.
Но и вид жабовидной хозяйки не вызывал у Павла ни брезгливости, ни любопытства. Вовсе никаких чувств не испытывал он к резвящейся парочке. Но почему? Наверное, все очень просто. Он сам был одним из них. Собственного обличья он видеть не мог, но чувствовал, что в данный момент несколько отличается от того, каким привык видеть себя в зеркале. А может, именно сейчас он и пребывает в своем подлинном облике? Тому полно примеров в природе. Далеко ходить не нужно. Например, вначале гусеница, затем бабочка… Совершенно разные, на беглый взгляд, существа. А на деле… Так и он. Час назад – обычный человек, а сей момент… Как там они называются, эти пухленькие создания, которых древние художники рисовали на своих полотнах? Нет, не ангелы… А те, другие. Кажется, фавны… амуры или, возможно, авгуры. Нет, амуры! Словом, понятно. Даже если на самом деле никаких фавнов не существует, есть, видимо, некие существа, явившиеся прообразом… Ну да какая разница? Главное – он существует. А в каком обличье – не играет существенной роли. Сейчас не время размышлять на отвлеченные темы. Главное, осуществить замысел.
Между тем кувыркание в высокой траве, казалось, достигло кульминации. Существа приплясывали, дергались, подпрыгивали, истошно взвизгивали. Казалось, они вот‑вот сольются друг с другом в противоестественном экстазе. А этого нельзя было допустить. Беда заключалась в том, что он не мог опуститься чуть ниже, чтобы нанести точный удар. Причем поразить он хотел именно жабу. Однако она сама подставила себя под удар, невероятно высоко подпрыгнув. Тут он что есть силы треснул наглую жабу своим оружием по бугристой голове.
Однако удар получился несколько странным. Бутылка словно провалилась в жидкое тесто. При этом раздался громкий хлопок. Жаба утробно хлюпнула и стала распадаться. Сгустки густой, бурой слизи брызнули в разные стороны, в том числе и на него, заляпав тело и лицо. И пахла слизь как прокисшее тесто, остро и кисло.
Тут же вокруг начались и другие изменения. Освещение стало ярче, но чуть заметно мигало, словно не совсем исправная люминесцентная лампа. Зелень потускнела, пожухла, словно вымерзла. И сам окружающий мир, казалось, с минуту назад излучавший добро, вдруг стал колючим и острым, словно осколок стекла. Но самая странная метаморфоза произошла с Лилькой. Увидев, что подруги не стало, ящерка преобразилась. Она выросла в размерах, цвет ее из золотистого стал ярко‑оранжевым, а тело как бы светилось изнутри, миловидное личико исказилось до неузнаваемости, клычки, ранее чуть заметные, превратились в огромные загнутые клыки. Чертовка взглянула на висевшего над ней Павла, продолжавшего сжимать бутылку, и злобно рыкнула, словно рассерженная тигрица. Потом она разинула свою пасть и изрыгнула в Павла язык пламени. Однако жар не причинил ему ни малейшего вреда. Во всяком случае, он продолжал болтаться над пожелтевшей поляной…
Тут сознание нашего героя словно сжалось в крошечный, липкий комок вроде жвачки. Окружающий мир исчез. Остался лишь край стола с двумя бутылками и полупустым бокалом. Еще здесь имелось блюдо с морепродуктами: рыбой, нарезанной тонкими разноцветными ломтиками, розовыми усатыми креветками и небольшим крабом в центре. Это призрачное изобилие висело в мерцающей пустоте, словно картина без рамы, потом оно стало мутнеть, расплываться, пока совсем не исчезло.

Очнулся Павел под утро. Он лежал на чем‑то мягком и пушистом. В комнате было темно. Рядом кто‑то тихо посапывал. Павел протянул руку, нащупал теплое тело в ночной рубашке или в чем‑то подобном, осторожно провел по нему рукой, стараясь определить: кто это. Пальцы коснулись маленькой груди. Лилька! Он не стал убирать ладонь, наоборот, дотронулся до соска, который под пальцами тут же затвердел.
Лилька зашевелилась, потом дернулась, сбрасывая его руку.
– Кто?.. Чего?.. – хрипло пробормотала она.
– Да я это, – прошептал Павел. – Не ори.
Лилька сонно вздохнула, что‑то пробормотала и повернулась на бок. И сколько Павел ни тормошил ее, никак на его прикосновения больше не реагировала. Павел оставил посягательства, а вместо этого прижался к гибкой Лилькиной спинке, отчего та недовольно зафырчала, и решил заснуть. Однако сон не шел.
И тут он вдруг вспомнил… Сон? Да, конечно; что же еще? Однако как все ярко и свежо. Вплоть до вкуса напитков, вплоть до последней травинки… А этот последний эпизод… Когда он треснул бутылкой по башке это жабоподобное существо. Фонтан брызг! На него тоже попало. Липкая слизь на коже… Омерзительное ощущение! Павел невольно вздрогнул, потом провел пальцами по лицу, шее… Ничего похожего. Теплая кожа, и только. Никакой слизи. И все же… Конечно, в этом сне происходили разные фантастические события, превращения, например. Хотя бы с той же Лилькой. Она стала похожа на ящерицу, а потом… после того, как он хватил пузырем по ее подружке… Точно огненный дракон! Пламя из пасти. Интересный все‑таки сон. Помнится, с ним самим произошли некоторые изменения. К сожалению, он так и не понял, какие именно. Единственное приобретенное свойство, которое он четко осознал, – возможность летать. Впрочем, летать – слишком сильно сказано. Скорее висеть в воздухе. А передвигался он, помнится, с помощью пуканья. Павел едва слышно хмыкнул. Ничего не скажешь, оригинально.
Вовсе не странно, что в итоге внезапно захотелось в туалет. Еще не хватало. Но он даже не знает, где сие заведение находится. Чем больше Павел крепился, тем сильнее тянуло опорожнить мочевой пузырь. Наконец он не выдержал, поднялся и, ощупывая руками стены, поплелся к выходу. Так, похоже, коридор. Какая‑то дверь. Павел отворил ее, нашарил на стене выключатель. Вспыхнул свет. Обычная, пустая комната. Следуем дальше.
Коридор кончился лестницей, ведущей куда‑то вниз. Павел шагнул на первую ступеньку, остановился. Новые мысли внезапно пришли в голову. Допустим, он слишком много выпил, поскольку даже не помнил, как попал на ложе рядом с Лилькой. К тому же он был раздет. Неужели сам поднялся? Почему бы и нет. Вполне возможно. Однако на самом ли деле находился в состоянии сильного опьянения? Голова вроде не болит, и других ощущений от избыточного возлияния не наблюдается. А что он, собственно, пил? Некий напиток, доставленный, по уверениям хозяйки, с Гаити. Вот и разгадка. Этот напиток скорее всего наркотик‑галлюциноген. Постой, постой… И в прошлые разы, начиная с той проклятой квартирки, где мужик зарезал жену, а потом покончил счеты с собственной жизнью. Помнится, и там принимал какую‑то экзотическую дрянь. А в других случаях? Например, на кладбище? Там, насколько он помнит, алкоголь не присутствовал. А глюки были! То‑то и оно… Значит, не наркотик. Что же тогда? Неужели он действительно съехал с катушек? Павел вспомнил странные взгляды, которые бросала на него психиаторша. Но, с другой стороны, взять хотя бы бурышкинскую шаманку. Та вообще постоянно пребывает в мире духов, однако на сумасшедшую она вовсе не похожа.
От напряженных размышлений Павел вообще забыл, зачем отправился в путь. Однако организм напомнил, и он, держась рукой за перила, стал осторожно спускаться. Лестница, как оказалось, вела в холл. Здесь было чуть светлее, а возможно, глаза Павла привыкли к темноте. Не включая света, он проследовал дальше и довольно быстро нашел то, что искал. Облегчившись, Павел отправился назад, но остановился в холле. Внимание привлек довольно необычный резкий запах, который, казалось, только усиливался, стоило ему чуть отойти в сторону от входа. Пахло не то чтобы неприятно, но очень необычно. И, главное, запах, а вернее, отдельный его компонент, казался отдаленно знакомым. Это был некий речной, даже болотный дух: смесь ароматов нагретой ряски, теплой стоячей воды и резаной осоки.
Павел включил освещение. Все было по‑прежнему: неубранный стол, уставленный бутылками и закусками, огромный мертвый глаз телевизора, черная дыра камина. Но что‑то еще…

И тут Павел разглядел, что и потолок, и стены, да и вообще все вокруг покрыто темными брызгами полузасохшей слизи. А на полу вообще имелась громадная лужа подобной гадости. Морщась от отвращения, Павел нагнулся и обмакнул палец в лужу, потом поднес к носу. Сомнений не было – болотом пахла именно слизь.
«Откуда же она взялась? – удивленно кумекал Павел. – Только если… Но ведь этого не может быть. Просто не может быть! И к тому же почему на нем самом следов слизи не наблюдается? А ведь и его забрызгало. Он точно помнит. Как же так?»
Павел в прострации стоял посреди холла. Взгляд его упал на остатки пиршества. Тарелки, сосуды… Вот и пресловутая бутыль с гаитянским напитком. Он взял в руки полупустую емкость, поднес горлышко к носу, потом сделал крошечный глоток. Поморщился. Крепка, зараза! Но и только. Никакого необычного эффекта. Он отставил бутыль. Так что же, собственно, произошло? И где хозяйка? Тут ее точно нет.
Павел вновь поднялся в свою комнату, лег рядом с Лилькой. Та даже не пошевелилась. Итак, лужа слизи. Что она может означать? Только одно – он изничтожил страшную… (или страстную?) жабу, то бишь хозяйку! Вздор, вздор! Глюки! Дрыхнет, наверное, в своей спальне. Вон как Лилька. А слизь? Откуда она? Попробуем найти правдоподобное объяснение. Может быть, на столе стояло рыбное заливное… холодец или что‑то в этом роде? Его перевернули. Но пахнет слизь не рыбой, а именно болотом. Другие варианты… Аквариум! Возможно, но тогда почему слизь? Где водоросли и рыбки? Да и вообще, никакого аквариума он в комнате не заметил. Еще, еще…
Но сколько Павел ни прикидывал, больше ничего более или менее правдоподобного в голову не лезло. Представлялась огромная бочка, наполненная лягушачьей икрой. Но откуда ей взяться в жилом доме, да еще зимой, не поддавалось объяснению. И главное: и антураж, и действующие лица совсем другие. То есть, конечно, те же самые. И он, и Лилька, и хозяйка, но обличье у них было иным, не человеческим даже… Нет, не то… Дурдом! Полный дурдом!
Мысли нашего героя начали наползать одна на другую, путаться, меркнуть, и вот он уже вновь похрапывал рядом со своей подружкой.

ГЛАВА 15

– Вставай, засоня!
Павел открыл глаза. Над ним нависали остренькие грудки Лильки. Ее обезьянье личико придвинулось к его физиономии, последовал легкий поцелуй в губы.
– Подымайся давай. Уже светло.
Павел приподнялся на локте, обвел глазами комнату, перевел взгляд на окно, за которым виднелись верхушки молодых сосенок и хмурое, серое небо над ними.
– Который час? – хрипло спросил он.
– Начало девятого. Самое время для пробуждения. Ничего нынче погуляли.
В голове Павла был полный сумбур. Он в полном недоумении смотрел на Лильку, потом невпопад произнес:
– А где хозяйка?
– Спит, должно быть. Она вряд ли раньше двенадцати поднимается. Так что придется хозяйничать самим.
– Хозяйничать?
– Ну, да. Я имею в виду завтрак. Одевайся, и спускаемся вниз.
– Послушай, – неуверенно спросил он, – а вот вчера… – Но Лилька уже выпорхнула из комнаты.

Павел поспешно оделся и последовал за подружкой.
Внизу по‑прежнему было неубрано и царил странный болотный запах. Правда, он несколько ослаб, а слизь на стенах и потолке высохла и стала почти незаметна. Только на ковре виднелось большое мокрое пятно.
Павел оглянулся. Лильки было не видать.
– Эй! – крикнул он. – Ты где?
– Иди сюда, – донеслось из недр дома. Павел последовал на зов и очутился в просторной, обставленной как на картинке из модных журналов кухне. Лилька занималась приготовлением завтрака. На столе стояли тарелки с колбасой и сыром, масленка, банка с апельсиновым джемом, на доске лежала нарезанная тонкими ломтями булка.
– Чай, кофе? – спросила девушка.
– Кофе. Слушай, вот ты хозяйничаешь… А прислуга? В прошлый раз, насколько я помню, имелась некая тетка. Кушанья и напитки подавала. Но нынче ее не видно…
– Не знаю. В доме, кроме нас, по‑моему, никого нет. Садись перекусывай.
Павел подвинул к столу тяжелый дубовый табурет, плюхнулся на него, налил в расписную чашку кофе, потом сделал себе бутерброд.
– После вчерашнего головка не бо‑бо? – поинтересовалась Лилька.
– Да нет. Все нормально.
– Может, примем по граммульке? Я тут вот нашла… – Она щелкнула пальцами по бутылке с зеленой жидкостью. – Ликер. «Бенедиктин» называется.
Павел поморщился. Пить совершенно не хотелось. К тому же цвет немедленно вызвал подозрение. Хватит с него экзотических напитков.
– Как хочешь, – равнодушно отозвалась Лилька. – А я, пожалуй, употреблю. С кофе очень даже неплохо. – Она налила себе на два пальца в большой хрустальный стакан. Сделала приличный глоток и тут же запила горячей черной жидкостью. На треугольном личике отразилось блаженство.
– Хорошо! – пробормотала она. – Напрасно не попробуешь.
– Вчера напробовался.
– А что такое? Ты же говоришь: никаких последствий.
– Я не о физических. Вернее, не о болевых…
– Не поняла.
– Да как сказать… Не знаю даже… Словом, мне не то приснилось, не то случилось на самом деле…
– Не понимаю, о чем ты?
– Вот послушай…
И Павел, прихлебывая кофе и жуя бутерброд, заговорил о случившемся. Лилька, казалось, внимательно слушала, но при этом не забывала есть. По лицу ее бродила неопределенная улыбочка, на Павла она не смотрела, аккуратно откусывала от бутерброда остренькими белоснежными зубками, медленно, тщательно пережевывала, время от времени делала небольшой глоток из изящной чашечки.
– А вот я сны не запоминаю, – неожиданно сообщила она.
– А если это не сон?
Лилька засмеялась, словно зазвенели серебряные колокольчики:
– Что же тогда?
– Я тоже вначале думал – сон. Но там, в холле… – Он запнулся.
– Ну‑ну?
– Слизь. На стенах и потолке…
– Какая слизь?
– Я не знаю какая! – разозлился Павел. – Обыкновенная, жидкая… Вернее, уже засохла.
– Ну ты даешь! Слизь какую‑то придумал. Откуда же она взялась?
– Вот и я интересуюсь ее происхождением.
Лилька сделала еще один глоток из стакана с ликером.
– С тобой с ума сойдешь, – с ласковой насмешкой произнесла она. – Фантазия больно богатая. Так ты хочешь сказать: все случилось на самом деле?
– Типа того.
– Ну ты даешь! Ведь сам же говорил: местность, где все происходило, какая‑то неестественная. И время года другое. Лето вроде… Так?
Павел кивнул.
– Ну, так в чем дело?
– Говорю же, не знаю. Но кажется мне, взаправду все происходило.
– Выпил лишнего.
– Ничего я не пил!
– Да как же?
– Ну, самую малость. Во всяком случае, поменьше некоторых.
– Давай не будем. Слушай, а скажи: я ведь в твоем сне тоже присутствовала. А в каком, позволь узнать, виде.
– На ящерицу была похожа. Такая вроде огненная. Извивалась все время.
– А Светлана?
– Я же говорил: вылитая жаба, только большая очень. Зеленая, что ли… И красными бородавками усеяна. Такими, знаешь, как перезрелый фурункул.
– Ужас! И ты ее, значит, бутылкой огрел?
– Ну да.
– Вот молодец! А она что?
– Разлетелась. Брызги в разные стороны. Я же толкую: слизь.
– Выходит, ты ее того… Навроде прикончил.
– Наверное. А ночью встал, спустился в холл. Слизь эта на стенах, на потолке, а на полу лужа. Поэтому я и хочу узнать: где она, хозяйка то есть?
– Н‑да. Рассказ твой, конечно, завораживает. Прямо триллер. Ну хорошо. Пойдем посмотрим, где эта самая слизь. – Лилька поднялась и последовала к выходу.
– Дело не в слизи, – сказал ей в спину Павел. – Хозяйку нужно найти.
Лилька обернулась. Ее личико сморщилось, и она стала похожа на грустную обезьянку:
– Ну так ищи. Где‑нибудь да отыщется. Только искать долго придется. Дом большой.
– Кончай издеваться. Я серьезно.
– Ну, так и я серьезно. Какое тебе до нее дело? Есть ли она, нет ли ее… Давай‑ка лучше уедем отсюда.
– Как уедем?!
– Да очень просто. Сядем на тачку и в столицу.
– А эта… как ее… Светлана… Петровна?
– Далась она тебе! Успокойся. Спит она. Спит! А нам пора. Погостили, нужно и честь знать.
Павел задумался. Девушка как будто права. Какая ему разница, что с хозяйкой. Но на душе было неспокойно. А вдруг он действительно того? Пришиб эту жабу ненароком?
– Пошли сначала посмотрим, – неуверенно заметил он. – Ты ведь сама хотела. И так или иначе нужно возвращаться через холл.
– Ну, пошли, пошли… – нехотя согласилась Лилька.
Они вернулись в холл.
– Где же эта пресловутая слизь? – с ходу спросила Лилька.
– Да вот же. Посмотри. – Павел указал на стену.
– Ничего не вижу.
– Да как же… Ты смотри лучше. – Павел сковырнул несколько хрупких комочков, которые тут же рассыпались у него на ладони.
Лилька сморщилась:
– Никакая это не слизь, а элементарная грязь. Давно не убирали, наверное.
– Ну, хорошо. А взгляни на пол. На ковер. Видишь пятно?
Лилька презрительно повела носиком.
– Вино пролили.
– Да какое вино?!
– Ладно. Пусть будет слизь. Давай на выход.
– Погоди. Я смотрю, ты мне не веришь.
– А ты сам себе веришь?
Павел смешался. А ведь действительно. Сам‑то?..
– Вот я и хочу определиться, – наконец отозвался он.
– Ну и определяйся. А я поехала.
– Чего ты так спешишь? Сегодня, насколько я знаю, у тебя выходной. Сама же сюда затащила. И этот дурацкий розыгрыш подстроила, – вдруг вспомнил Павел. – Но если не терпится, можешь катиться.
– Ладно, успокойся, – отозвалась Лилька довольно миролюбиво. – Чего ты хочешь?
– Найти хозяйку.
– Так ищи. А я пока побуду здесь. – Она по‑хозяйски уселась за стол, налила себе вина, включила телевизор. – Желаю успеха, – произнесла в спину.
«И где ее искать?» – размышлял Павел. Он двигался наугад, отворяя одну дверь за другой. Но тщетно. Всюду было пусто. Поднялся на второй этаж. И тут та же картина. За полчаса он облазил весь дом, однако ни Светланы Петровны, да и вообще кого‑либо не обнаружил. Большинство комнат, которых оказалось что‑то уж слишком много даже для такого большого строения, имело вообще нежилой вид. Они в основном были пусты, лишь в некоторых стоял то одинокий стул, то голая древняя койка с панцирной сеткой. Лишь в двух‑трех чувствовался обжитой дух. Одна несомненно служила спальней. Здесь имелась громадная кровать, зеркальные шкафы‑купе, туалетный столик. Но и тут никого не наблюдалось. Павел вновь спустился в холл.
– Ну и как? – поинтересовалась Лилька. Она, казалось, уже не хотела покидать стены гостеприимного дома. В руках ее присутствовал бокал с вином, громко играла музыка. Словом, праздник продолжался.
– А ты уже передумала уезжать?
– Да нет… Как только, так сразу. Главное, скомандуй.
– Я все же хочу ее отыскать. А если не ее, так хоть кого‑нибудь.
– Так ищи. Можешь особенно не торопиться. Вино пока есть, закуска тоже. Слушай, а может, тоже, того… Примешь рюмашку‑другую? Искать веселее будет.
– Отстань!
– Ну, как знаешь. Удачи тебе, дорогой друг.
«Вроде я все обшарил, – размышлял Павел. – От подвала до чердака. Впрочем, в подвале как раз и не искал. Может, заглянуть для очистки совести? Тем более места мне знакомые».
– Я еще в подвал загляну, – сообщил он Лильке.
– В подвал? Чего ты там позабыл? Или одного раза мало?
– Посмотрю, – неопределенно произнес Павел. – А вдруг там кто есть.
Лилька насмешливо хмыкнула, но промолчала.
Дверца где‑то тут была. Да вот она. Павел вдруг вспомнил, как их закрыли. А что, если и на этот раз? От Лильки всего можно ожидать. Он присмотрелся к двери. Замка не было, зато имелась стальная щеколда. Впрочем, она легко вытаскивалась. Вот и отлично.
Павел извлек запор, сунул его в карман и стал спускаться по крутым ступенькам.
Внизу ничего не изменилось, все тот же тусклый свет, пыль и безмолвие.
– Эй?! – воскликнул наш герой. – Есть кто‑нибудь?
В ответ он услышал некий еле слышный звук, не то скрип, не то шорох. Или это эхо? Осторожно, словно боясь споткнуться, шагнул вперед. Остановился, прислушался. Все тихо. Он вновь крикнул и замер. Глухое молчание. И все же ему казалось, в подвале кто‑то присутствует. Несколько шагов в следующую комнату. Пусто. Дальше, дальше… Ноги сами несли его туда, где, как он предполагал, скрывается… Кто или что, он не знал, но точно чувствовал – оно там.
Ага, вот эта комната. На кровати явно кто‑то лежал. Тело с головой было укрыто старым ватным одеялом. Павел на цыпочках приблизился, чуть нагнулся, взялся за засаленный край одеяла и осторожно приподнял его. Человек. Лежит лицом вниз. Одет в какой‑то бесформенный хитон. Живой или мертвый?
Павел легонько дотронулся до лежащей вдоль туловища руки и тут же отдернул пальцы. Холодна, как лед. Мертвец!
Он отошел чуть в сторону и задумался. Ясно, что перед ним отнюдь не хозяйка дома. Тело скорее всего принадлежит мужчине. Но тогда кто это? Лица не видно. Но раз это не Светлана Петровна, то какая ему разница? Хотя нет… Нужно все равно узнать… Или не стоит?
Некоторое время наш герой топтался на месте, не в силах принять решение. Он даже двинулся было назад, но остановился и вновь уставился на лежащего. Наконец любопытство пересилило неясные опасения. Чего, собственно, он боится? Нужно перевернуть тело, взглянуть на лицо, и все дела.
Не делай этого, прошептал внутренний голос, но наш герой уже решился. Крадучись подошел к кровати, с минуту постоял, словно чего‑то ожидая, потом рывком сдернул одеяло.
Тело действительно принадлежало мужчине. Он был одет в совершенно новый черный костюм и такого же цвета туфли. Превозмогая отвращение, Павел наклонился над телом и рывком перевернул его.
Лицо мертвеца имело синюшный цвет, щеки впали, рот, вокруг которого запеклась темная жидкость, был полуоткрыт, из него торчали почти черные обломки зубов. Глаза закрыты, а веки словно приклеены каким‑то клеем, наподобие столярного.
Павел тупо разглядывал лицо усопшего, находясь в том состоянии, когда происходящее воспринимается как должное и не поддается даже минимальному анализу. Ему и в голову не приходило задуматься, откуда тут взялся покойник и кто он вообще такой. С таким же успехом на кровати мог лежать, скажем, мороженый осетр. Вдруг обличье мертвеца показалось смутно знакомым. Особенно усы. Он где‑то определенно видел такие же. И совсем недавно. Вот только где?.. У кого?!
«Да у Скуратова, – услужливо подсказала память. – И физиономия его».
Павел отпрянул от трупа. Его внезапно словно оглушило. Как?! Почему здесь?! Ведь он должен лежать в могиле. Конечно, в могиле. Этот просто похож на Поручика Голицына. Тот находится под двухметровым слоем земли… Сам же его хоронил…
Конечно, хоронил. И не он это вовсе. Да, может, никакого мертвеца и нет? Просто глюки. Павел ущипнул себя за ногу. Боль была… и мертвец был. Значит, ему не мерещится. Тогда нужно быстрее отсюда… Лилька права, пора убираться.
Мертвец пошевелился. Чуть заметно. Едва дрогнули пальцы на правой, свесившейся с кровати руке, но Павел заметил. И остолбенел. Его словно окатили ледяной водой. Дышать вдруг стало трудно. Он беззвучно открывал и закрывал рот. Ноги приросли к цементному полу.
Показалось!
Перевел дыхание. Машинально потер подбородок. Фу‑ты! Чертовщина какая. Бред!
Рука снова дернулась, на этот раз явственно. Пальцы сжались и вновь разжались.
Павел оледенел. Он хотел крикнуть, позвать на помощь (кого?), но язык прилип к гортани, и только невнятные хрипы вылетали из горла. Между тем с телом стремительно происходили определенные изменения. Оно конвульсивно дернулось, словно сквозь него прошел заряд электрического тока, и подскочило на кровати. Сетка отчетливо звякнула.
Как ни странно, звук трясущейся кровати привел Павла в чувство. Он попятился и, стараясь не смотреть в сторону трупа, стал медленно отступать к выходу.
Тело еще несколько раз подпрыгнуло, и Павел невольно бросил в его сторону взгляд. Выглядело оно ужасно, но в то же время… смешно. Будь труп обнаженным, этого ощущения несомненно бы не создалось, однако строгий черный, «похоронный» костюм в сочетании с непрестанно дергающимися конечностями производил комическое впечатление. Мертвец и лицом, и членами походил на гигантскую деревянную куклу. В театре марионеток подобные существа исполняют роли инфернальных злодеев. Но то в театре, а в данном случае инфернальное существо играло самое себя. Дерганья, видимо, означали активацию трупа, так сказать, «реанимирование».
Медленно пятясь, Павел почти достиг выхода из помещения, но в это время за спиной раздался лязг. Дверь сама собой захлопнулась. Начавший было приходить в себя Павел вновь впал в ступор. Ловушка! Попался! Кто его запер? Лилька? Но зачем, зачем?! Или само? Входит в общую концепцию? Скачущий труп, теперь дверь… Все было заранее спланировано. Но кому это нужно? А может, это просто розыгрыш? Как в первый раз. Но почему Поручик Голицын? Откуда они проведали о нем? А если он с самого начала входил в план. План? Именно! Непонятно с какой целью и кем затеянный, но именно план.
Найдя нечто вроде объяснения происходящему, Павел несколько пришел в себя. Он оперся спиной о холодный металл и стал смотреть на происходящее.
Глаза трупа, доселе закрытые, внезапно отверзлись и начали вращаться в орбитах, создавая дополнительное сходство с персонажем кукольного театра. Он прекратил скакать и рухнул на кровать. Руки и ноги продолжали конвульсивно дергаться, но создавалось впечатление, что они постепенно приходят в норму. Труп щелкнул зубами и сделал попытку подняться с кровати. Однако не удалось. То ли координация движений еще недостаточно слаженна, то ли просто не ориентировался в пространстве. Но ясно было, скоро он встанет на ноги. И тогда… а что тогда? Неужели схватка? Возможно, но пока эта тухлятина просто хлопает зенками. Хотя, похоже, скоро обретет способность действовать. Не следует ли заранее приготовиться к нападению?
Павел обвел глазами помещение. Нужно какое‑нибудь оружие. Кроме кровати, в помещении имелись стол с остатками еды, табурет… На столе нож. Обычный кухонный. Но может ли помочь он в битве с этим уродом? Вряд ли. Еще возможные средства защиты? Взять хотя бы стол. Если встать за ним, то он как бы отгораживает от трупа. Еще, еще… Глаза лихорадочно бегали по недостаточно освещенному помещению. В углу стоит какой‑то садовый инструмент. Ага, штыковая лопата! Вполне подойдет. Павел подбежал, схватил лопату и вновь занял оборону.
Между тем мертвецу все же удалось слезть, вернее, сползти с кровати. Он упал на колени и силился подняться на непослушных ногах.
«А может, не ждать, пока он примет вертикальное положение, – пришло на ум Павлу, – а рубануть по нему лопатой? Снести гнилую башку, и дело с концом».
Мертвец корячился, как снулый комар. Ноги его, казалось, были лишены суставов, потому что гнулись в разные стороны, словно резиновые.
«Эге, – соображал Павел, – да ты, братец, не боец. Толкни пальцем – с катушек долой».
– Бу‑у, – промямлило существо. – Бу‑у‑да.
– Чего, чего? – засмеялся разом осмелевший Павел. – Ты по‑каковскому гутаришь? Я по‑вашему, мертвецкому, не разумею. По‑русски говори.
– Ме‑ме‑ка…
– Ну вот. Теперь мекать начал, – хохотнул наш герой. Теперь он вообще не боялся. Ему стало даже интересно. С гадливой жалостью он наблюдал за беспомощными попытками бывшего коллеги встать на обе ноги. Может, помочь? – пришло на ум. Павел некоторое время размышлял. Мертвый Поручик Голицын казался таким же безобидным, как и живой.
Если он встанет, что тогда? Посмотрим. И Павел протянул мертвому штык лопаты. Тот вначале словно не понял. Задергал руками, вроде хотел отстранить лопату, но скоро вцепился в нее, напрягся и поднялся на ноги. Лопату он не отпускал. Павел дернул. Но мертвый держал цепко.
– Отпусти, гад! – Павел изо всех сил потянул древко на себя.
Мертвец рухнул на стол, и Павел что есть силы столкнул его на пол. Ситуация вновь вернулась к исходной. Тело копошилось на полу, а отвоеванная лопата осталась в руках Павла. Он с насмешливым сочувствием взирал на мертвеца, как будто сожалея, что тот не смог отобрать у него садовый инструмент.
– Что, урод, не обломилось? Куда тебе, гниль!
Неожиданно, словно кто невидимый дернул за ниточку, мертвец проворно вскочил. Павел от неожиданности даже отпрянул, ткнувшись спиной в железо двери. Скуратов встал напротив Павла и вполне осмысленно взглянул на него. Тот похолодел: глаза Поручика Голицына были похожи на две дыры, и все же в них читалась некая мысль, даже не мысль, а способность к действию, прямая и явная угроза. Попадись ему сейчас в руки – растерзает. Впрочем, Павлу уже было все равно. Особого страха и раньше не наблюдалось, а теперь и вовсе происходящее казалось смешным.
– Скажи мне, тухлятина, откуда ты тут взялся? – спросил Павел. – И вообще, зачем преследуешь меня?
– Получил мой привет? – в свою очередь спросил мертвец.
– Какой привет? А, на компьютере… Ну и что? Чего ты, в конце концов, добиваешься? Почему спокойно не лежишь в могиле? И вообще, откуда на том свете компьютеры?
– А может быть, это я живой, а мертвец – ты.
– Не понял?
Поручик Голицын надрывно заперхал, потом скрипуче засмеялся:
– Покумекай на досуге…

Яростная вспышка белого пламени, мгновенная, ни с чем не сравнимая боль, потом внезапное сладостное чувство умиротворения.
Павел открыл глаза. Над ним нависали остренькие грудки Лильки.
– Вставай, засоня…
Что такое?!. Ведь это уже было. Да, конечно… Он прекрасно помнит. Было, точно было!!! Павел резко соскочил со своего ложа, нечаянно спихнув девушку на пол.
– Ты чего? – изумилась она его прыти.
– Послушай, ты разве… – Он запнулся.
– Что?
– Сколько сейчас времени?
Она глянула на часики на запястье:
– Начало девятого. Пятнадцать минут. Спешишь как будто?
– Ты уже завтракала?
– Да какое… Только встала.
– А я думал… Может быть, все‑таки перекусила? Бутерброд, кофе… Я же помню. И ликер еще пила. «Бенедиктин» называется. Такой зеленый…
– Чего ты такое мелешь?! Я сама только глаза продрала.
– А хозяйка? Эта Светлана Петровна… Она‑то где?
– Как где? Дрыхнет. Она любит поспать. Тем паче вчера поздно легли.
– Ничего не понимаю. А разве она не пропала?
– Куда это?
– Ну… – Павел вспомнил, как взорвалась мерзкая жаба. А потом эта слизь… Она забрызгала все вокруг. И он ясно видел на стенах и потолке темные потеки. И Лильке уже их показывал. А потом… Они завтракали. Да, точно. Отказавшись от ликера, он пил кофе, ел бутерброд с сыром. Рассказывал Лильке свой странный сон. Или это был не сон? Все спуталось. В том, первом сне имели место невероятные превращения. Жабы, ящерицы… Все, помнится, крутилось, вертелось… И он пошел искать хозяйку, бродил по пустому дому, пока не спустился в подвал. А там…
– Мне кажется, я уже просыпался, – неуверенно произнес Павел.
– В туалет, что ли, ходил?
– Нет, не в туалет. Все было точно как сейчас. И время то же… Ты рядом. Потом мы спустились вниз, и ты стала готовить завтрак, а я…
– Ну?
– Осматривал комнату. Везде, на полу, на стенах, потолке, имелись следы.
– Какие еще следы?
– Дело в том, что перед предыдущим пробуждением я видел сон. Словно ты и эта Света превратились в зверьков… И я как будто тоже.
– В каких еще зверьков?
– Ты в ящерицу, а она в жабу.
– Чудеса! Ну а дальше?..
– Дальше? Да как сказать… Кувыркались вы в каком‑то непонятном месте. То есть это была все та же комната, где мы до этого сидели, но она преобразилась в… Не знаю, как обозначить. В некое отвлеченное пространство. И не лес, и не поле… Не знаю… Некая неопределенная территория, но не помещение. Потом эта жаба лопнула, потому что я ударил ее бутылкой.
– Лихо! – прокомментировала Лилька.
– Брызги разлетелись по окрестностям.
– А я?
– Что ты?
– Со мной чего дальше случилось?
– С тобой? Ну ты, это… ах да… тоже видоизменилась. Трансформировалась в… э‑э… в дракона.
– Неужели? Как интересно!
– Да я тебе все уже рассказывал. Короче, мне представилось, что это сон. А потом, когда я спустился в холл, увидел: все вокруг заляпано какой‑то гадостью. И вот я подумал… Мне вроде в голову стукнуло: эти потеки – останки жабы… То есть хозяйки… – Павел окончательно запутался.
– Ну ты даешь! А потом?
– Я подумал: нужно отыскать эту Светлана Петровну, чтобы все разъяснить. И пошел рыскать по дому.
– Так‑так.
– Походил по комнатам. Пусто. Спустился в подвал. И там… – Павел запнулся.
– Что?
– Там мертвец был.
– Опять голограмма?
– Нет, настоящий. Знакомый мой. Сотрудник редакции.
– Это кто же?
– Скуратов.
– Который недавно умер.
– Вот‑вот. Вроде бы с моей помощью. – Павел нервно хохотнул. – Хотя при чем тут я… Но не в этом дело. И вот в подвале я наткнулся на него. Представляешь, на живого!
– Однако сны у тебя…
– Это не сон. То есть как будто не сон. Все, понимаешь, происходило как наяву. Во сне фон вроде размыт, а тут все четко. Каждую, даже незначительную детальку помню. Вот, например, лопата…
– Что еще за лопата?

– Садовый инвентарь. Там, в подвале стояла. Я ею хотел мертвецу башку снести.
– И снес?
– Необходимость пропала. Он мне, по правде говоря, и не угрожал.
– Ну хорошо… Мертвец… И что дальше? Вы с ним общались?
– Типа того. Я его спрашиваю: мол, что ты, тухлятина, тут делаешь? Почему тебе в могиле не лежится? А он мне и отвечает: это не я мертвец, а ты.
Некоторое время Лилька молчала, как будто обдумывая услышанное или ожидая продолжения, потом спросила:
– А потом?
– Потом ничего. Словно затемнение в фильме. В конце концов я проснулся.
– И ты считаешь… – Она вновь сделала паузу.
– Ничего я не считаю, – огрызнулся Павел.
– А с чего это вдруг ты сердишься? Я просто спросила, – обиженно произнесла Лилька. – Мне же интересно. Я вот чего не поняла. Это во сне было или как?
Павел почему‑то вконец разъярился. Отшвырнув пуховое одеяло, он вскочил с постели и гневно воззрился на лежавшую перед ним девушку.
– Откуда я знаю! – заорал он.
– Тише, тише.
– Я просто пытаюсь восстановить ход событий. Если первый сон, ну где ты и хозяйка… и я тоже, превращаемся, был точно сон. То второй сон, это где Поручик Голицын, больше похож на явь. Хотя, конечно… И первый сон вполне реалистичен. Вернее, не то чтобы реалистичен, а… реален. Нет, не то. Не реален вовсе, а ощутим! Точно, ощутим! Я словно взаправду касался и тебя, и этой… жабы. Но тогда второй сон вовсе не сон.
– Сон, не сон… Вот заладил.
– Погоди, Лилька. Нужно, наконец, разобраться. Я словно в заколдованном замке. Куда ни ткнешься, везде кошмар. Вначале эта голограмма, потом превращения, и вот теперь мертвец. И главное, это его заявление: ты – мертвец, а я живой.
– Если ты мертвец, тогда и я… – хихикнула Лилька. – Ведь не может же живой с мертвым общаться.
– Не может… Ты думаешь? Понимаешь, в последнее время мне постоянно приходится сталкиваться с разными чудесами.
– Например?
– Все началось с мужика, который вначале жену прикончил, а потом себя. Меня заинтересовал этот случай. Каков мотив? И мужик был не молод, и супруга ему под стать. Может, изменяла? Значит – ревность. Мотив, по нынешним временам, не особенно серьезный. Но, допустим, он – старых правил. Раз так – накажи, но тогда для чего себя изничтожать? В состоянии аффекта? Однако, заметь, он утром умылся, побрился, а уж потом… Я решил обследовать квартиру. С этого все и началось. Вместе со мной туда вошла троица… Да я тебе уже рассказывал.
– Это из ментуры, что ли?
– Вот‑вот. Якобы оттуда. Но не в них дело. – Павел нервно потер лицо ладонью. – Потом я разговорился с покойным Скуратовым, который как бы являлся моим наставником. О немотивированных преступлениях. Оказалось, он в свое время тоже интересовался этим вопросом. И Поручик Голицын, Скуратов то есть, рассказал мне довольно интересные вещи и, кроме того, дал прочесть черновики предполагаемой статьи на эту тему. Потом мальчишка, который сначала расправился с собственной семьей, а потом столкнул с крыши свою классную, а затем шагнул следом. Статейку я в темпе накорябал. Попала «в струю». Меня на службе похвалили. Говорят: подаешь надежды, так держать. Однако особого удовлетворения не получил. Главное, неясно, почему мальчишка так поступил. Официальная причина – отказали в покупке сноуборда. Явная ерунда. Стал разбираться в истинных причинах. Тоже полный мрак. Какие‑то исторические реминисценции. Средневековая Франция, религиозные войны, католики – гугеноты… Словом, «Королева Марго». Начитался, думаю, пацан Дюма. И вдруг сподобило меня познакомиться с неким Бурышкиным. Тот тоже интересовался немотивированными преступлениями, но несколько в другом плане. Он, видишь ли, верил в переселение душ и считал, что происходящее нынче – воздаяние за прошлые проступки. Короче, этот Бурышкин и особенно живущая у него шаманка настроили меня на мистический лад. Тут‑то и началось… На кладбище ночью шаманка вызвала дух убиенной училки. И та предрекла нам скорую смерть или, во всяком случае, конкретную опасность. Тогда все казалось игрой…
– А теперь?
– Не знаю, что и думать. Во всяком случае, подозреваю некий сговор.
– Но кому это нужно? Чем ты помешал?
– Вот уж не ведаю. Может, залез не в свое дело. Или просто на мне испытывают некие технологии. Словом, ничего не понимаю. Но чем дальше, тем делается все тревожнее. И ощущение такое странное, словно все происходит во сне. Я перестал доверять людям. Вот и тебе…
– Что мне?..
– Не верю.
– То есть?
– Иногда мне кажется, что и ты…
– Ну‑ну, договаривай.
– Участвуешь в общем сговоре.
– Против тебя?
– Именно.
– Но зачем мне это?
– Не знаю. Но думаю, думаю… – Павел запнулся, не то подыскивая подходящее слово, не то не решаясь это слово произнести.
– А может, ты того?.. – невозмутимо произнесла Лилька.
– Чего, того?
– С катушек съехал.
– Ты хочешь сказать: в уме повредился?
– Вот именно.
– Ты не первая делаешь подобные предположения, – нехотя произнес Павел.
– Да? А кто еще? – спросила Лилька, как показалось Павлу, с ехидной улыбкой.
– Кончай издеваться! – разозлился он.
– Я и не думала. Ладно, хватит разговоров. Погостили, пора и честь знать. Сейчас чего‑нибудь перекусим и отправимся по домам.
Павел вылез из постели и стал поспешно одеваться. То же самое сделала и Лилька.
– Правильно рассуждаешь, – согласился он. – Пора уматывать отсюда. Хотя интересно: что же, в конце концов, случилось с хозяйкой?
– А что с ней может случиться?
– Я же рассказывал. Десять раз повторять?
Лилька искоса посмотрела на приятеля, словно действительно подозревала его в безумии:
– Ты опять?
– Не буду, не буду.

Когда они спустились вниз, Павел был неприятно удивлен представшей перед глазами картиной. В холле царил абсолютный порядок, словно никакой гулянки вчера и не случилось. Ни пустых бутылок, ни тарелок с полузасохшими закусками. Даже пустых кофейных чашечек не наблюдалось. Чисто и пусто. Но главное было даже не в этом. Сколько Павел ни таращился на стены и потолок, нигде не заметно никаких пятен.
«Значит, действительно это был сон, – разочарованно констатировал про себя добрый молодец. – Но до чего все реально». Однако еще больше его поразило внезапное появление Светланы Петровны. Она впорхнула откуда‑то из коридора и выглядела, словно только что распустившийся цветок. Несмотря на ранний час, дама была причесана, накрашена и одета не в какой‑нибудь халат, пусть даже и роскошный, а в сверкающее вечернее платье с глубоким декольте.
– О! – воскликнула она с совершенно естественным восторгом. – Вы уже на ногах, мои дорогие. Замечательно! Сейчас будем завтракать.
Точно, все мне приснилось, несколько разочарованно заключил наш герой. Эта Светлана жива, здорова, да еще как здорова! Цветет и пахнет.
– Я всех отпустила… э‑э… на выходные, придется приготовить завтрак самой. Лилечка, может, ты мне поможешь?
– Ну, конечно, – охотно согласилась девушка, и обе отправились на кухню.
Павел остался в одиночестве. Он бессмысленно побродил по холлу, потом уселся на кожаный диван и взял в руки телевизионный пульт. Нажатие кнопки. Огромный глаз вспыхнул. На экране заскакали, замельтешили, задрыгали руками и ногами какие‑то полуголые юнцы и юницы. Дальше. Черно‑белый фильм эпохи строительства социализма, трактора, девчата в промасленных комбинезонах… Белозубые, хищно‑глупые улыбки, развеселые песни, танцы прямо в поле, возле застывшей тракторной гусеницы. Социализм несомненно будет построен. Новое нажатие кнопки. Знаменитый телеведущий беззвучно разевал рот. Лицо его выражало скорбь, переходящую в отчаяние. Дальше. А вот это интересно. Родная тема. «Экран криминальных новостей»… Или нет, «Дорожный патруль». Павел прибавил громкости. «…Пожару присвоена третья категория, – хладнокровно вещал диктор за кадром. – Пострадавших двое. Сторож отравился парами горения и был отправлен в институт Склифосовского. Легкие ранения получил и один из пожарных». На экране мельтешили люди в робах, с брандспойтами в руках, из окон трехэтажного здания вырывались языки пламени. Пожарный сюжет сменился новым. «На улице Тевосяна произошло убийство…» – ледяным тоном сообщил ведущий. Павел без особого интереса взирал на труп какого‑то бомжа и уж было хотел переключить канал, как вдруг новое сообщение заставило его прильнуть к экрану. «На Минском шоссе произошло дорожно‑транспортное происшествие, – рассказывал диктор. – Пострадали трое. Поздно вечером водитель автомобиля марки «Жигули», двенадцатая модель, такси, двигавшегося в сторону Подмосковья, не справился с управлением, машину на мокрой дороге занесло и выбросило с проезжей части. Водитель и двое пассажиров от полученных травм скончались». Крупный план лежащих на обочине изуродованных тел. Потом в кадре появился толстый гаишник с красным, обветренным лицом: «Шел мокрый снег, – равнодушно рассказывал он. – Тут как раз шоссе делает изгиб. Скорость была приличная, километров сто тридцать. Ну и гробанулись они в кювет…»
«Среди пострадавших, – сообщил металлический голос, – корреспондент газеты «Курьер‑экспресс» Павел М. Так, во всяком случае, свидетельствуют найденные у него документы».
Камера уперлась в изуродованное лицо, черты которого были к тому же залиты кровью, однако нашему герою показалось, что он узнал самого себя.
– Да как же это? – произнес Павел, отпрянув от экрана. – Вот он я! Эй, постойте! Что вы такое несете?
«Кроме него, – продолжал вещать голос, – в автомобиле находились водитель и молодая девушка».
Камера вскользь мазнула по лицам остальных трупов. Павел сразу же узнал Лильку.
– Эй! – крикнул он. – Эй!.. Лилька, бегом сюда! Тебя показывают.
Девушка явилась на зов незамедлительно.
– Где показывают? Ты чего?
– Да вот! Смотри! – Павел ткнул пальцем в экран.
– Ну и какого лешего?.. Где я‑то?
– Только что присутствовала. Вместе со мной, кстати.
– Ничего не понимаю. Говори толком.
– Видишь, передача идет. «Дорожный патруль» называется.
– Ну?
– Только что сообщили, что мы с тобой погибли в автокатастрофе… Вчера вечером. Когда сюда ехали.
– Что за чушь! Не верю!
Павел пожал плечами:
– Я тоже как‑то не очень, но была названа моя фамилия. Вернее, имя и ее первая буква. К тому же сообщили место моей работы.
– Иди ты!
– Да точно. Зачем мне тебя обманывать?
– Хм, зачем… Да последнее время ты просто помешался на могильных тайнах. На всякого рода нечисти. Я не говорю, что ты меня дуришь. Просто у тебя с мозгами что‑то. Чуток с катушек съехал. Только ведь мне рассказывал про свои сны. Ну так вот…
– Не веришь мне, значит?
– Конечно, не верю. Какая гибель? Ведь мы оба здесь. Живы, здоровы. Сейчас завтракать будем.
– Кого же тогда по телевизору показывали?
– Вот уж я не знаю. Извини, не видела. А что, ты себя разглядел?
– Не так чтобы очень. Просто лежал труп на обочине.
– А меня? Я тоже того…
– Тебя вроде опознал. Правда, показали мельком. Лицо едва успел различить. Не уверен.
– Вот видишь.
– Но фамилия, фамилия?!
– Да мало ли… Случайное совпадение или какая накладка. А может, кто специально решил подшутить. И такое случается.
– Да ты что?! Какие шутки?! Кому это нужно?
– Ну, не знаю. Ладно, оставь эти глупости, пошли кушать.
– Погоди, погоди… – Павел то бессмысленно взглядывал на экран телевизора, то бросал дикие взоры на Лильку. – Должно же быть объяснение всему этому вздору?
– Я тебе уже высказала свое мнение.
– Думаешь, крыша поехала?
– Не исключено. И чем больше ты размышляешь об этой ерунде, тем глубже увязаешь в ней. Был нормальным парнем, а теперь…
– Что теперь?
– Словно тебя подменили.

Завтрак, как и все в этом доме, был несколько странным. Конечно, кофе и ликеры, потом фрукты, и не какие‑нибудь яблоки или бананы, а авокадо и папайя, а также еще какой‑то колючий шар, названия которому Павел не знал. В то же время отсутствовало масло и сыр. Колбаса хотя и имелась, но была настолько наперченной, что Павел, кое‑как проглотив один кусочек, больше к ней не прикасался. Зато налег на рыбу, нежную розовую семгу, и еще какую‑то, сливочно‑желтую, названия ее он не знал, а спросить постеснялся, полупрозрачные ломтики которой, словно слезой, покрыты мелкими капельками жира.
– Как спалось? – прихлебывая из своей чашечки, спросила хозяйка.
– Кошмары мучили, – со смешком отозвалась Лилька.
– Неужели? Что же, Лилечка, тебе такое страшное снилось?
– Не мне, а вот ему. – Лилька указала на Павла. – С мертвецами всю ночь сражался.
– Ужас какой. А причина этому – наш дурацкий розыгрыш. С этой головой…
– Просто перепил малость, – заметила Лилька. – Этого вашего знаменитого тропического самогона. Вот с непривычки и мерещилось разное.
«А ведь мы сегодня уже завтракали, – соображал Павел, почти не прислушиваясь к болтовне за столом. – И еда в тот раз была вполне обычной: сыр, масло, какой‑то джем. Или действительно все это мне приснилось?»
– Самогон тут ни при чем, – заметила Светлана Петровна, – это особая обстановка в моем доме. Тут не только с вами происходят странности. Если, скажем, у человека неустойчивая нервная система… или психика…
– Это одно и то же, – небрежно заметил Павел.
– Вот‑вот. Я и говорю. Еще когда дом строили, то пару человек с белой горячкой отсюда увезли. Строителей.
– Наверное, вы их слишком активно угощали, – предположил Павел.
– Не без этого, – благодушно хмыкнула хозяйка. – Но другие‑то были в порядке. А те – того! Один, помню, забился в какой‑то угол в подвале и давай молитвы читать. Нечистая сила его, значит, одолела. Ну и потом… Прислуга тоже… Не все выдерживали. Мерещилось им разное. Тоже вот как вам. Мертвецы… и прочее.
– Чем же вы это объясняете? – поинтересовался Павел.
– Место нехорошее, на котором дом построен.
– Что значит место нехорошее?
– Да как сказать… тут раньше вроде кладбище было. Давно еще… двести лет назад, а может, и триста. Когда фундамент копали, костей целую кучу выгребли. Мой Ванюша, конечно, заинтересовался. Нашел человека грамотного, тот и разузнал. Вроде давным‑давно тут казненных хоронили, или что‑то в этом роде. Потом мужик‑то мой экстрасенсов пригласил, на предмет обнаружения нечистой силы. Узнать: есть она тут или нет. Они, эти ребята, все с какими‑то рамками по дому ходили. Как же называются? А‑а… биолокация. Точно. Именно так они говорили. Так вот. Они сообщили, будто под домом имеются источники отрицательной энергии, которая влияет на его обитателей. Помню, даже мелом очертили наиболее опасные зоны.
Хозяйка замолчала и допила кофе.
– И что дальше? – после продолжительной паузы спросил любознательный гость.
– Дальше‑то? Да ничего особенного. Я же говорю: особо нервные, случается, не могут у нас находиться. Как же это?.. Экстрасенсы слово такое называли. Ага, блазнится. Ну, то есть кажется разное. Вот как тебе. А иногда в доме звуки непонятные слышны. Вздохи, стоны, а то и смех. Говорит будто кто. Или вещи сами собой двигаются. Бывает и такое. Но мы – привыкшие. Внимания не обращаем.
– Неужели не реагируете?!
– А чего особенного. Вреда от этих барабашек не бывает. Потарахтят малость и успокаиваются. Они особо на новых людей внимание обращают. На таких вот, как ты. Лилечка у нас – частая гостья, а ты второй раз.
«Вот даже как, – кумекал про себя Павел. – Лилька‑то тут своя. Может, не только со мной приезжала?»
– Но позвольте, – горячо заговорил он, – вот только что по телевизору я увидел собственный труп… и Лилин тоже… Будто мы погибли в дорожной аварии, когда ехали сюда.
– Их работа, – хладнокровно заявила Светлана Петровна, наливая себе вторую чашку.
– Да как же? Ведь телевизор! Программа передач, и все такое.
– Они и не то могут, – сообщила хозяйка. – Одно слово: нечеловеческие сущности.
– А то лицо в подвале… Тоже они?
– Ну да.
– А ведь вы говорили – голограмма. Да и я сам вполне поверил. Там же стекло… рама… Нет, не может быть!
Светлана Петровна пожала плечами:
– Ты, Павлик, не забивай себе голову. Какая тебе разница, голограмма – не голограмма. Пугать просто не хотела. А то мало ли. Сбежишь раньше времени.
– Как это «раньше времени»?
– Да очень просто. Некоторые так и поступали. Не выдерживали… А у иных и вовсе ум за разум заходил.
– Так вы что?.. Не только со мной… на мне эксперименты проводили!..
Павел вскочил, вне себя от гнева.
– Вот разгорячился. Успокойся, милый, – примирительно произнесла хозяйка. – Чего ты завелся?
– И ты все знала?! – набросился Павел на подружку. – Признавайся, знала?!
– Я же тебе уже говорила, – нехотя отозвалась Лилька.
– Что говорила?! Я так понял: это был как бы розыгрыш. А теперь что выясняется?
– Да ничего особенного не выясняется, – вместо девушки спокойно отозвалась хозяйка. – Приехали вы ко мне в гости, вот, собственно, и все. И никто тебя, Пашенька, насильно сюда не тянул. Тем более никакой интриги против тебя не затевал. Зачем, подумай себе, нам это нужно? Мы просто развлекаемся. Ну, пошутили малость. Что с того? Без шуток, разных там розыгрышей скучно на свете жить. Так мой Ванечка говорит. Вот мы и резвимся… пока разрешают.
– А муж ваш, кстати… Где он? Почему ни разу не видел?
Светлана Петровна взглянула на Павла со зловещим лукавством:
– Отчего же, милый? Вы как раз встречались. Просто ты не знал, что перед тобой Ванечка.
– Где это, интересно, мы встречались?
– Да как же… Или не помнишь? А мужичок, к которому я тебя посылала… Так это он и есть.
– Какой мужичок? – обомлел Павел.
– А такой. В Южном Чертанове. Неужто забыл?
Если бы в эту минуту на Павла вылили ведро ледяной воды, и то он не испытал бы подобного шока. Только сейчас он вдруг понял, что попал в сети, поставленные именно на него. Но зачем, зачем?!.
– Значит, вы знали?.. Еще тогда. И ты, Лилька, тоже?! Розыгрыш?.. Нет, это вовсе не розыгрыш. Выходит, все заранее подстроено? Так. Ясно. Я‑то на кой черт вам сдался? Отвечай! – обратился он к Лильке.
Девушка не смотрела на него, грызла миндаль, сплевывая шелуху на тарелку. Молчала и хозяйка.
– Зачем я вам, дорогие дамы, или кто вы там на самом деле? Подозреваю – нечистая сила. Какой интерес для вас представляю? Признаться, до последнего времени даже не допускал мысли о существовании чего‑либо подобного. Оказывается, вы и в самом деле… Не знаю, как определить… Живете, существуете или… Не знаю. Так скажите: какой интерес для вас я представляю? Или вы просто забавляетесь, как пять минут назад заметила уважаемая хозяйка? А может, я все же ошибаюсь и вы обычные люди? Но тогда и вовсе непонятно… Отвечайте же – почему именно я?
Женщины быстро переглянулись.
– Ты, Пашенька, уж больно разгорячился, – примирительно произнесла Светлана Петровна. – Охладись, малыш.
– За дурака держите?
– Ну что ты. Как можно. Дураки нам не нужны.
– Значит, меня выбирали?
– Можно и так сказать, – мелодично произнесла Лилька.
– Ага‑ага. Вот, значит, как. Мы, девочка, с тобой познакомились задолго до начала событий, выходит, на меня положили глаз давным‑давно?
– Славно сказано: «положили глаз», – с чуть заметной усмешкой произнесла хозяйка. – Прямо в точку.
– По каким, интересно, критериям я подошел? – продолжал расспросы Павел. – Но главное, какая цель ставится? Для чего я вам нужен?
– Просто ты хороший человек, – вновь отозвалась Светлана Петровна.
– Хороший для чего?
Теперь засмеялись обе.
– Не для чего, а для кого, – сообщила хозяйка. – Для нас, конечно, глупышка. Понимаешь, как тебе объяснить… Существуют люди, которые… – Она запнулась.
– …которые несут в себе некое начало, сами не подозревая того, – продолжила за хозяйку Лилька.
– Да‑да, – подтвердила Светлана Петровна. – Именно так, моя прелесть. Они, как бы поточнее выразиться… полуфабрикаты, что ли… Да, заготовки.
– Полуфабрикаты кого?
– Того, кого называют темными силами. Ведь все мы, и я, и она, – Светлана Петровна указала на Лильку, – тоже когда‑то были людьми. А теперь мы…
– Демоны, – вновь подсказала Лилька.
– Ага. Так.
– Шутите? – не поверил Павел.
– Зачем шутить. Да ты нас ведь уже видел. Помнишь, тогда, в квартире этого убийцы. И потом… Когда пришел туда еще раз со своим дружком и этой… лапландкой.
Павел недоверчиво переводил взгляд с одной женщины на другую. Он все никак не мог поверить их словам.
– Но тогда вас было трое, – недоверчиво произнес он.
– Ага. Трое. Но третий тебе тоже известен. Мужичок в Чертанове. Или забыл? Через него ты и попался. Вернее, через нас всех. Захотел сжить со свету своего коллегу.
– Я вовсе не собирался… Это так, из профессионального любопытства. Я просто не верил и хотел убедиться…
– Верил, не верил… – засмеялась хозяйка дома.
– Если бы не верил, не поехал бы, – серьезно заметила Лилька. – Ведь сам напросился; никто тебя за язык не тянул.
– Да не в коллеге твоем дело, – продолжила хозяйка. – Это так, частность, иллюстрация.
– Иллюстрация чего? – не выдержал Павел.
– Твоей натуры. Почему ты нам и пригоден.
– Хотите сказать: я подл?
– Ну зачем громкие определения? Суть не в том: подл ты или не подл, возьмем даже шире: плох или хорош. Таких, как ты, – большинство. Однозначно определить ту или иную личность почти невозможно. Тут дело в другом.
– К‑хе, к‑хе, – довольно фальшиво кашлянула Лилька, словно призывая хозяйку прервать свои откровения.
– В чем же? – тут же спросил Павел.
– Твое желание устранить коллегу по работе – просто начало ниточки, – сообщила Лилька. – Дернул, и клубок начал разматываться.
– И привел тебя к нам, – дополнила Светлана Петровна.
– Разве? Ведь мы с Лилькой познакомились значительно раньше.
– Ну, как бы там ни было, он дал ход всему последующему.
– И опять неправда. Если уж на то пошло, начало всему положил случай с этим сумасшедшим, который прикончил собственную жену, а потом себя.
Обе женщины вновь мгновенно переглянулись.
– Ладно, дорогой, – изрекла Лилька, – хватит рассуждать, что да как. Ты наш. И этим все сказано.
– Назначаем тебя младшим демоном на побегушках, – захохотала Светлана Петровна.

ГЛАВА 16

Нельзя сказать, чтобы Никифор Митрофанович Бурышкин постоянно думал о судьбе своего нового знакомого Павла Мерзлова, однако нет‑нет да и возвращался в мыслях к нему. Что с ним, почему себя на глаза не кажет? Конечно, при последней встрече они довольно холодно расстались, однако полным разрывом как будто не пахло. А ведь казалось: совместные действия проистекают не так уж и плохо. Собственно, именно в них и заключался основной интерес от общения с молодым журналистом. До того, как познакомиться с Павлом, Бурышкин пребывал в бессмысленных метаниях. Интереснейшая тема, а именно реинкарнация, за которую он как будто ухватился, никак не давалась в руки. Ходил вокруг да около, а не то что результата, даже зацепки основательной не имелось. Все факты, которые удалось «накопать», вызывали у серьезных исследователей даже не сомнения, а всего‑навсего иронические улыбки. А Павлу само все шло в руки. Оно и понятно: молодость, бойкость характера, общее развитие… Ему бы Пашкины года. Однако, увы, что прошло, того уж не вернуть. Впрочем, можно действовать и совместно. Собственно, Бурышкин и не претендует на первенство. Ему достаточно принимать участие в событиях.
Тут Никифор Митрофанович, конечно же, кривил душой. Вне всякого сомнения, он желал первенствовать. Хотя конечный результат представлялся ему весьма смутно. Хорошо бы книгу написать. Но без журналиста это казалось весьма проблематичным, а вот с участием Павла – вполне реальным. Пускай на обложке стоят два имени, пускай фамилия Бурышкин окажется даже ниже фамилии Мерзлов, но главное будет достигнуто. Он застолбит участочек в вечности. Пусть крошечный, но свой! Ведь истинная слава, пусть даже сомнительного свойства, была именно тем, к чему стремился неугомонный Никифор Митрофанович.
Но Павел, Павел… Куда он пропал? Не мог же забросить расследование. Ведь просто горел этим делом. Хотя почему не мог? Допустим, текучка заела. А может быть, просто надоело или испугался. Ведь прошлое посещение таинственной квартиры у кого угодно могло вызвать оторопь. Как бы там ни было, но разыскать журналиста необходимо.
Пару раз Бурышкин собирался позвонить в редакцию, однако едва подходил к телефонному аппарату, какая‑то неведомая сила мешала снять трубку и набрать номер. Как вести себя? Возможно, надо извиниться, ведь это он сделал первый шаг к разрыву отношений, а может, следует вести себя как ни в чем не бывало? Ведь, собственно, ничего не произошло. Тем более он значительно старше, а старость требует к себе уважения.
Как мы видим, Бурышкин, при всей своей многоопытности и знании жизни, порой становился обидчивым, как ребенок. Возможно, причиной тому являлся почтенный возраст, а может быть, неистребимое детство, заставляющее пускаться на авантюры и рождающее в душе жажду приключений.
Конечно, можно обратиться к главному редактору или, что еще проще, к ответственному секретарю, но опять же, как объяснить свой звонок? С какой стати он ищет Павла? Сомнения обуревали Никифора Митрофановича. У него даже аппетит пропал.
Что касается Кати, то старая шаманка днем таращилась в телевизор, на свои любимые мультики, а по вечерам все так же безучастно взирала в кухонное окно на бесконечный транспортный поток. Ее пергаментное лицо, изборожденное глубокими морщинами, оставалось абсолютно бесстрастным. Иногда к ней подсаживалась Фира, и они о чем‑то еле слышно шептались.
Как‑то Бурышкин не выдержал.
– Наш молодой дружок куда‑то исчез, – не то вопросительно, не то утвердительно обратился он к Кате. – Интересно, как он поживает?
– Ты про бурундучок говоришь? Так узнай, – равнодушно ответствовала шаманка.
– Первому обращаться не хочется, – откровенно сообщил Никифор. – Как будто я виноват и ищу примирения.
Катя пожала плечами:
– Тебя, Бурышка, не поймешь. И видеть хочешь, и боишься. А чего бояться? Ты старый, он молодой. Первому руку протянуть не стыдно. Ты же не ребенок.
– Как‑то неловко.
– Твое дело.
– Боюсь я, не случилось ли с ним чего.
– Говорю: позвони ему на службу или домой.
– А что это даст? Только вреда наделаю.
– Ну, как знаешь.
– А не могла бы ты, Катя, узнать по своим… э‑э… каналам, узнать, как он и что?
Шаманка засмеялась:
– Колдовать просишь?
– Пусть так.
– Но колдовать можно, если человек помер. Ты же знаешь.
– Да, конечно. Но как же его найти?!
– Звони… На работа, домой. Где‑нибудь да отыщешь.
– Будь по‑твоему. – И Бурышкин, превозмогая себя, понял трубку.
Вначале он позвонил в редакцию. Телефон Павла не отвечал, и Никифор набрал номер ответсека. Раздраженный голос сообщил, что Мерзлов третий день на работу носа не кажет и они сами бы хотели знать, где он и что с ним. После газеты Бурышкин набрал домашний телефон. Некоторое время он слушал в трубке длинные гудки…
– Не отвечают, – удрученно сообщил он Кате, – а в редакции сказали: третий день на работе нет.
Катя молча пожала плечами.
Чем больше Никифор Митрофанович звонил, тем сильнее его охватывало непонятное беспокойство. Ему вдруг со всей очевидностью представилось: с Павлом что‑то случилось. Почему вдруг он сделал подобный вывод? Откуда возникли эти мысли, он и сам не мог себе ответить. Допустим, не появляется на работе. Ну и что? Загулял. Дело молодое. С кем не бывало. И все же черные мысли не покидали Бурышкина. Некоторое время он молча сидел на продавленном диване, беспокойно лязгал пружинами, потом поднял взгляд на Катю.
– Пропал паренек, – сообщил он.
– Куда пропал?
– Не знаю. Нет его нигде.
– Найдется.
– А если нет?
– Куда ему деться? Хотя, может, те…
– Которые?
– Те, что в квартире были. Могли его за собой утащить.
– В какой квартире? Что ты несешь?!
– Да в той, куда мы все вместе ходили. Или забыл? Где картины в стене показывали.
– Демоны, что ли?
– Пусть демоны. И так назвать можно. Они могли его с собой забрать. В какое‑нибудь ихнее место. Помнишь, он рассказывал про дом. Вот, например, туда. Или куда еще. Не знаю. Он им зачем‑то нужен. Этим… чертям.
– По‑твоему, они там обитают?
– Может быть, и там. Ничего не мешает. Может, где еще. Бурундучок мальчишка простой. Думает: самый умный, а на деле – дурной. Легко всем верит. Одно слово, малая зверушка.
– Дом? Да, он что‑то такое рассказывал…
– Ну да. Ему там подсказали, как с нечистиками связаться. Хозяйка… А отвела его туда девчонка. Как‑то не по‑русски зовут.
– Кажется, Лиля.
– Вот. Точно это имя.
– Да‑да. Именно Лиля. А, по его рассказам, работает она в какой‑то модной дорогой лавке в Столешниковом. Одеждой торгует.
– Найти можно, – задумчиво сказала шаманка.
– Ну конечно! Найти и расспросить. Возможно, она что‑то знает. Наверняка знает. Я немедленно туда еду.
В Столешниковом переулке, несмотря на скверную погоду, было, как всегда, многолюдно. Глазели по сторонам и чему‑то хохотали иностранцы, расталкивали толпу могучими плечами в кашемировых пальто крепкие ребятишки бандитского вида, спешили по своим делам, не обращая ни на кого внимания, бизнес‑мальчики с суровыми надменными лицами. Неведомо как забредший сюда подвыпивший мужичок деревенского вида таращился на приткнувшиеся у обочины, сверкающие стеклом и никелем дорогие иномарки и восхищенно цокал языком.
Среди всей этой кутерьмы неспешной походкой, по‑хозяйски шествовал Никифор Митрофанович. Хотя он давненько не посещал сие место, однако каждый угол, каждый бордюрный камень был ему прекрасно знаком. Сменились вывески, обновились витрины, однако все вокруг дышало неистребимым духом коммерции. Даже при коммунистах это ощущение старозаветным призраком продолжало незримо витать над здешними панелями, а нынче стало вполне реальным и осязаемым.
Бурышкин своим ростом, осанкой и старомодным шиком напоминал парусный фрегат, медленно продвигающийся между расступающимися перед ним яхтами, катерами и пароходами. Облаченный в тяжелое драповое пальто с широким бобровым воротником и в высокую, напоминающую боярскую, шапку из того же меха, он походил на отставного генерала, академика или афериста высокого полета, кем он, по сути, и был.
Перед дверями магазинов он задумчиво останавливался, с минуту изучал вывеску, потом отворял зеркальную дверь и медленно вступал в теплые, благоухающие дорогим парфюмом покои.
Лильку он отыскал за третьими или четвертыми дверьми. Он снисходительно взглянул на скуластое личико, отметил, что девчонка – ничего себе, и, представившись, поинтересовался, как отыскать Павла Мерзлова.
Девушка, казалось, вовсе не удивилась, однако тут же сообщила, что Павла не видела уже больше недели и, где он пребывает в данный момент, увы, не знает.
– А зачем он вам? – полюбопытствовала она.
– Дело в том, – принялся объяснять Бурышкин, – что нас с Павлом объединяет совместная работа.
– Вы тоже в газете трудитесь?
– Нет, отнюдь. Я, скажем так, ученый. Исследователь. – Незаметно для себя Бурышкин стал распускать потрепанный хвост, как престарелый павлин. – Мы с молодым человеком разрабатываем одну малоисследованную тему… э‑э… лежащую в плоскости… э‑э… психического метагенеза.
– О! – уважительно промолвила девушка. – А я и не знала, что Паша еще и наукой занимается.
– Это я его привлек, – доверительно сообщил Бурышкин. – Паренек он хоть и молодой, но подает определенные надежды.
Лилька согласно кивнула головой.
– Но вот беда, – продолжил Никифор, – исчез мой компаньон. В редакцию обращался, говорят, не появлялся несколько дней, а домашний телефон и вовсе не отвечает. Вот я и забеспокоился: не случилось ли с ним чего.
Девушка печально взмахнула длинными ресницами и пригорюнилась.
– Хотелось бы все‑таки его найти, – удрученно заметил Бурышкин.
– Не знаю даже, как вам помочь.
– А вот он рассказывал, что вы как‑то ездили в один дом за городом. Не мог он туда отправиться… так сказать, самостоятельно?
Лилька уставила изюмины глаз в потолок и задумчиво округлила ротик.
– Не думаю, – наконец вымолвила она. – Зачем ему туда ездить?
– Ну, не знаю. Мало ли…
– Но Светлана Петровна одного его, без меня то есть, даже и не примет. А если и примет… Нет, вряд ли. Да и с какой стати ему там находиться несколько дней?
Бурышкин неопределенно пожал плечами и расстегнул пуговицы пальто. Разговор затягивался, и ему стало жарко.
– Нет, не может такого быть, – продолжала размышлять вслух девушка. – Что ему там делать без меня?
Никифор молча достал громадный носовой платок в мелкую клетку, снял боярскуя шапку и вытер потный лоб и лицо.
– Может быть, разденетесь? – неуверенно предложила Лилька.
– А удобно ли?
– Почему же нет.
В этот момент дверные колокольчики мелодично звякнули, и в магазин впорхнули две посетительницы. Лилька тотчас отошла от Бурышкина и бросилась им навстречу. Никифор снял пальто и теперь неуверенно держал его в руках, не зная, куда бы пристроить. Дышать стало легче. До него доносились приглушенный говор посетительниц и звонкие ответы девушки, однако смысл разговора он совершенно не улавливал. Какая‑то специальная терминология. Стоять надоело, он прошел в дальний угол магазина и уселся на кожаную банкетку. Уходить Никифор пока не собирался. Девушка пару раз бросала на «ученого» беглые настороженные взгляды. Присутствие Бурышкина, видимо, начинало тяготить ее.
Дамы, так ничего и не купив, удалились. Лилька приблизилась к Бурышкину и молча разглядывала его. В глазах девушки явственно читался вопрос: «Когда же вы уберетесь?»
– Ну, так как же? – спросил Никифор.
– Что «как же»?
– Дадите вы мне адрес дома?
– Но ведь можно же позвонить, – вспомнила вдруг Лилька. – Позвонить и узнать, у нее Паша или нет.
– Здравая мысль, – одобрил Бурышкин.
Лилька убежала в подсобку и вернулась с мобильником и записной книжкой в руках. Она долго перелистывала странички, бормотала, что забыла внести номер в память телефона. Наконец набрала нужный номер. Ожидание продолжалось никак не меньше пяти минут.
– Не берут, – удрученно сообщила девушка и вновь стала нажимать на кнопки.
– Скажите лучше адрес, и дело с концом, – потребовал Бурышкин.
– Нет, я так не могу. Во‑первых, она богатая клиентка, а во‑вторых… Я вас совсем не знаю. Кто вы такой? Откуда?
– Я – член‑корреспондент Академии наук, – с достоинством ответствовал Никифор Митрофанович.
– Охотно верю и даже не сомневаюсь, но…
– Что но?
– Адреса я вам не дам.
– Как же тогда быть?
– Придется вам дожидаться.
– Нет, дорогая моя, так не пойдет. Он мне нужен сейчас. И потом. Ведь вы, насколько я понимаю, его подруга? – Лилька кивнула. – Неужели нисколько не беспокоитесь о нем? Ни дома, ни на работе его нет. Вам он не звонил… Закрадывается сомнение в его безопасности. Времена нынче беспокойные, мало ли что. Тем более журналист. Очень опасная профессия. Только и слышишь: заказное убийство или теракт. А Павел как раз специализируется на криминальной теме.
Лилька вновь надолго задумалась. Бурышкин не торопил. Он вполне освоился в магазине. Без пальто было не жарко. Рядом находилась красивая девушка…
– Я предлагаю альтернативный вариант, – вдруг высокопарно изрекла Лилька.
– Ну‑ну?
– Могу отвезти вас туда.
– Интересное предложение. И все же проще дать адрес.
– Для вас проще, а для меня нет.
– Ну, что ж… – Тон Бурышкина звучал делано сурово, но Лилька, похоже, несколько смутилась:
– Зачем же сердиться. Поймите, вижу я вас в первый раз, а там проживают очень серьезные люди. Припретесь вы к ним и что скажете? Не появлялся ли здесь Павел Мерзлов? Ерунда! А со мной… – Девушка неожиданно замолчала.
– Что с вами?
– Со мной вас охотно примут.
– Хорошо, я согласен. Когда отправляемся?
– Вам же нужно срочно. Тогда сегодня после работы. В восемь я освобождаюсь. Подъезжайте.
– Договорились. Позвольте откланяться, – со старомодной церемонностью произнес Бурышкин.
– Вечером поедем искать нашего друга, – сообщил он шаманке, вернувшись домой. Та, понятное дело, не возражала.

Когда ровно в восемь вечера такси остановилось перед входом в магазин, Лилька уже стояла на тротуаре. Она уселась рядом с водителем и тут же обернулась назад.
– А это еще кто? – обратилась она к Бурышкину, обнаружив рядом с ним шаманку.
– Меня Катей зовут, девушка, – довольно сурово представилась та.
– Да по мне хоть Машей, – недовольно пробурчала Лилька. – Мы так не договаривались.
– Чем она тебя смущает? – спросил Никифор.
Лилька, насколько позволяло освещение в салоне, несколько минут молча разглядывала шаманку, потом повернулась к таксисту:
– Остановите, я дальше не поеду.
Тот послушно приткнулся к бровке тротуара.
– С чего это вдруг? – всполошился Бурышкин, видя, что девушка потянулась к ручке.
– Я вас‑то не знаю, а ее подавно, – отозвалась Лилька и распахнула дверцу.
– Постой, постой! Мы так не договаривались.
– Мы вообще никак не договаривались, – отпарировала девушка, но выходить из машины медлила.
– Закрой дверь, – пророкотала Катя.
– Это еще почему?
– Закрой, я сказала!
Помедлив секунду, Лилька захлопнула дверцу.
– Поезжайте, дорогой, – сказал Бурышкин шоферу.
– Кто ты вообще такая и по какому праву тут раскомандовалась? – ядовито спросила Лилька.
– Вы, ребята, сначала скажите: куда ехать? – не трогаясь с места, недовольно произнес таксист.
Лилька молчала.
– Ну же?! – прикрикнул на нее Бурышкин.
– Да не нужна нам она, – спокойно отозвалась Катя. – Я и без нее знаю куда.
– Ну так скажи, – язвительно засмеялась девушка.
– На это… как его… Минское шоссе.
– А поточнее? – спросил таксист.
Катя без запинки назвала адрес.
– Ты откуда знаешь?! – изумленно воскликнула Лилька.
– Да уж знаю, – бесстрастно отозвалась шаманка.
– Да кто она такая?! – закричала девушка, обращаясь к Никифору Митрофановичу. – Чучело огородное! И вообще, если адрес вам известен, то зачем меня беспокоили. Ищите своего Пашу сами!
– Действительно, она нам уже и не нужна, – пробормотал себе под нос Бурышкин, но так, что Лилька его прекрасно расслышала.
– Погодите, погодите… Вы хотите сказать, что это чучело прочитало мои мысли? Быть того не может!
– Так вы с нами едете, дорогая? – вкрадчиво спросил Никифор.
– Объясните, как такое возможно? – не отвечая на поставленный вопрос, возгласила девушка. – Нет, я, конечно, читала про экстрасенсов… или как их там… телепатов, но чтобы вот так…
– Она точно из этих? – кивнув на Катю, недоверчиво спросил таксист. – Никогда вашего брата возить не приходилось.
– Она – шаманка с Алтая, – после некоторого молчания пояснил Бурышкин. – Еще и не то может.
– Что же, например? – не отставал таксист.

Бурышкин вспомнил про недавний инцидент вот с таким же ушлым водителем на пути в морг. Еще, чего доброго, высадит со страху. Да, собственно, какая разница. Другую машину поймаем. Но Катя‑то, Катя!.. Как, однако, далеко распространяются ее возможности.
– Так что же она умеет? – не отставал таксист, говоря о шаманке в третьем лице, словно ее здесь и не было.
– В быка тебя превратить могу, – серьезно заявила Катя.
– В быка?!
Ну вот, приехали, сейчас он нас высадит, мысленно произнес Бурышкин.
– Нет, в быка не стоит, – понял шутку таксист.
– А в кого желаешь?
– В олигарха!
– Это кто?
– Богатый человек. Очень богатый…
– В богатого превратить не могу, – с той же серьезностью отозвалась Катя. – В животное какое… А богатство… это уж ты сам укради.
– Знать бы где. Может, подскажешь?
Шаманка в ответ только презрительно хмыкнула. Некоторое время в машине царило молчание. Нарушила его Лилька.
– Новый год скоро, – ни с того ни с сего задумчиво промолвила она. Таксист, видимо, хотел поддержать разговор, но только досадливо крякнул. – Хороший праздник, – продолжила Лилька, – задушевный.
– Это верно, – отозвался Бурышкин.
– Под Новый год желания сбываются, – сообщила девушка. – Cамые сокровенные…
– У вас есть сокровенные желания?
– Ну, конечно. Как и у всякого человека.
– Интересно, какие же?
– Ну, там, замуж выйти… и вообще…
– За кого же вы замуж собираетесь? Уж не за Павла ли?
– А хотя бы и так.
Шаманка издала еле слышный смешок.
– Ты чего? – повернулся к ней Никифор.
– Так просто, – отозвалась Катя.
– А почему нет?! – запальчиво воскликнула Лилька, видимо, решив, что реакция Кати вызвана именно ее словами. – Думаете, я ему не ровня? Да меня замуж звали такие крутые… При деньгах и тачках. Не ему ровня.
– Чего же не вышла? – спросил таксист.
– Я Пашеньку люблю.
– Остается пожелать вам удачи, – благожелательно промолвил Бурышкин. – Главное, найти его, а там и под венец можно.
– А я, между прочим, именно в Новый год женился, – сообщил таксист. – Второй раз.
– А сколько всего разов было? – поинтересовалась Лилька.
– Ну, допустим, три.
– Что‑то многовато.
– Нормально. Кстати, в данный момент я холостой. Жаль, что ты любишь другого, а то я бы посватался.
– Ты больше никогда не женишься, – вдруг заявила шаманка.
– Здравствуйте, приехали! – воскликнул таксист. – Это еще почему?
Катя молчала.
– Вы, дорогая, если уж начали, то договаривайте.
Но шаманка упорно не желала продолжать разговор.
– Странные новости я узнаю, – хмуро произнес шофер. – Просто‑таки невероятные. А я уж было решил в четвертый раз попробовать. И бабенку подходящую присмотрел. Не такую молодую, вот как ты, – он покосился на Лильку, – но очень даже ничего. Справная женщина, между нами говоря. И вдруг сообщают такое! Откуда, тетенька, вы, прошу прощения, знаете?
– Извините ее, – просительно произнес Никифор. – Простая душа. Что думает, то и говорит.
– Я и вижу.
– Ты за меня, Бурышка, не заступайся! – неожиданно сердито произнесла Катя. – Я за свои слова отвечаю. Сказала, не женится он больше, значит, так и будет.
– Но почему, почему?! – возопил таксист.
Катя вновь умолкла.
– А я выйду замуж за Павла? – с любопытством спросила Лилька, но ответа так и не получила.
В салоне вновь повисло молчание. На этот раз оно казалось не то чтобы тягостным, однако ощущалось в нем некое напряжение.
Машина выехала за город и теперь неслась мимо смутно белеющих полей, дач, поселков, заправочных станций, ярко освещенных придорожных заведений, закусочных и ресторанчиков.
– Я что‑то есть захотела, – неожиданно сообщила Лилька. – Целый день на ногах, маковой росинки во рту не было. Давайте перекусим.
– Хорошо, – согласился Бурышкин. – Остановитесь, пожалуйста, возле первой же забегаловки.
Через пару минут шофер притормозил перед стекляшкой.
– Кто со мной? – спросила девушка.
– Я тоже пойду, – согласился Никифор. – А ты, Катя?
Шаманка молча покачала головой. Не выразил желания и таксист.
– Боитесь, что я убегу? – хмыкнула Лилька, когда они вошли внутрь.
– Напротив, вы можете делать все, что вам угодно. Адрес все равно мне известен.
– Все равно я не пойму, как она узнала, – задумчиво произнесла девушка.
– И я не пойму, – признался Бурышкин. – Катя вообще загадочная личность.
– Так она правда шаманка?
– Самая настоящая.
– А вы сами‑то кто?
– Я же объяснял. Ученый. Занимаюсь парапсихическими исследованиями.
– Парапсихическими? Это что же, дураков лечите?
– Нет, парапсихология – это немножко другое, чем психиатрия. Как вам объяснить…
– Ладно, не стоит, – небрежно бросила Лилька.
Она подошла к стойке, заказала стакан кофе и пару бутербродов с сыром и салями. Бурышкин попросил пирожное‑безе и апельсинового сока.
– Такой солидный мужчина, а как птичка кушаете, – удивленно сказала девушка.
– Да я, в общем‑то, не хочу. Просто за компанию.
– Я же говорю: опасаетесь, что свалю, – заметила девушка. Произнесла она с полным ртом, поэтому получилось не очень членораздельно, но Бурышкин расслышал. Он пожал плечами, но развивать тему не стал.
Через пять минут они вернулись в такси и сразу почувствовали: обстановка внутри разрядилась. Водитель в такт несущейся из динамиков музыке мурлыкал себе под нос. Он явно повеселел и расслабился. Катя по‑прежнему молчала, но тоже казалась довольной.
– Едем дальше? – спросил водитель. – Тут уже недалеко. Минут через десять будем на месте.
И точно, вскоре машина остановилась перед искомым домом. Фары осветили высокие стены из импортного кирпича, могучие стальные ворота, калитку, над которой виднелась телекамера.
– Приехали? – спросил у Лильки Бурышкин.
– Вроде.
– Как же мы вовнутрь попадем?
– А домофон для чего? Сейчас переговорю с этой… как ее… со Светой, если пустит, то пройдем в дом.
Бурышкин и Лилька вышли из такси и подошли к калитке. Но сколько Лилька ни жала на кнопку домофона, никто не отвечал. Теперь из машины вылезла и Катя, и даже таксист.
– Не пускают, – озабоченно произнес он.
– Похоже на то, – отозвался Никифор.
Таксист подошел к калитке и потянул дверную ручку. Дверь легко подалась.
– Да тут не заперто, – прокомментировал он. – Смело шагайте вперед, господа‑товарищи.
– Сейчас я с вами расплачусь, – обратился к таксисту Никифор.
– Можете не спешить. На обратной дороге и рассчитаемся.
– Вы нас собираетесь ждать?
– А чего? Отсюда все равно никого не подсадишь.
– Но, возможно, мы пробудем здесь дольше, чем собирались?
– Да ради бога. Буду ожидать, сколько вам угодно.
Подобная услужливость несколько удивила Бурышкина, однако он не выказал своих чувств, а вместо этого обратился к Лильке:
– Ну что, вперед? Там случайно собаки не обитают?
– Кажется, нет. Впрочем, не уверена. Меня другое беспокоит. Почему калитка открыта? Обычно раньше подобного не наблюдалось.
– И что, по‑вашему, подобное значит?
– Затрудняюсь с ответом. Возможно, хозяйка куда‑нибудь ненадолго отлучилось. Хотя в такое время… Ладно, вперед.
Неожиданно шаманка опередила своих спутников и шагнула во двор первой. Получилось у нее это весьма ловко и непринужденно.
– Словно к себе домой, – недовольно бросила ей в спину Лилька, однако невольно посторонилась.
Свет фар такси отбрасывал на стены и ворота длинные черные тени; он проникал через отворенную калитку и высветил кусок мощенной плитками дорожки и невысокую голубую елочку, которую тут же заслонила фигура шаманки. Следом за Катей во двор вошла Лилька, замыкал шествие Никифор Митрофанович.
Войдя во двор, он огляделся, насколько хватало освещения. Лучи фар освещали лишь небольшую часть двора, а остальное пространство от этого, казалось, полностью утопало во мраке. Дом высился перед ними темной громадой, словно средневековый замок, в котором происходят невесть какие ужасы.
– Ни одно окно не горит, – удрученно, даже с легким испугом произнесла Лилька. – Интересно, почему? Куда все делись?
Катя между тем по‑хозяйски, словно бывала здесь тысячу раз, подошла к входной двери и распахнула ее.
– Погоди! – воскликнул Никифор, – Ты куда? Нельзя без спросу.
– Почему нельзя? – спросила шаманка, обернувшись к нему.
– В чужой дом без приглашения…
– Сюда можно. Уже знаю.
Тон ее был столь уверенным, что Бурышкин без колебаний последовал за Катей.
В прихожей было темно, только красная точка указывала, где находится выключатель.
– Эй, хозяева?! – воскликнул Никифор Митрофанович. – Есть кто дома?
– Не кричи зря, – одернула его шаманка. – Никто все равно не ответит. Тут все дома… и никого нету. Такое место.
Бурышкин щелкнул выключателем, и прихожую залил мягкий рассеянный свет. Он осмотрелся. Первое, что привлекло его внимание, было огромное, во всю стену, зеркало, сразу же пробудившее в памяти интерьер квартиры, где они вступили в контакт с демонами. Там зеркало служило чем‑то вроде экрана, на котором возникали сцены из потустороннего мира. Даже не экраном, а своего рода дверью туда, где водится подобная нечисть. А здесь? Что значат странные намеки Кати?
– Куда дальше? – спросил он, непонятно к кому обращаясь.
– Не шуми, – вновь одернула его шаманка. Она медленно обошла прихожую, словно принюхиваясь, потом направилась дальше.
– Куда она? – шепотом спросил Бурышкин у Лильки.
– Впереди большой холл, – отозвалась девушка. – Наверное, туда.
– Идите за мной, – скомандовала Катя. Она уверенно, словно бывала здесь не один раз, провела их в холл и указала на кресла. – Сидите пока, а я по дому похожу. Только никуда не девайтесь. Будьте здесь. – И она мгновенно удалилась.
– Ну вот, приехали, – удрученно произнесла Лилька. – Сидеть повелела. Где вы только отыскали это чучело? И потом, какова ее роль?
– Вроде собаки‑ищейки, – усмехнулся Никифор Митрофанович. – Носом нечисть чует.
– Да какая тут нечисть? Выдумаете, тоже. Не нравится мне все это. И с какой стати я должна здесь сидеть без движения. Телевизор включить, что ли? – Она потянулась к пульту, нажала кнопку. Экран замерцал, но изображения не было. Лилька перебирала каналы, но картинка повсюду отсутствовала. – Странно, – заметила девушка. – Антенна, что ли, отключена? Почему вдруг?
Где‑то вне холла послышался звук приближающихся шагов.
– Кто‑то идет, – сказала Лилька. – Наверное, хозяйка. Сейчас будет скандал!
Но в дверном проеме появилась вовсе не Светлана Петровна, а таксист, который привез их сюда. На лице его было написано боязливое любопытство.
– А вам чего здесь надо? – недовольно спросила Лилька. – В машине бы сидели…
– Одному сидеть скучно, – стал неумело оправдываться таксист. – И вообще интересно, зачем вы сюда приехали.
– Вот еще новости: интересно, видите ли, ему. Ваше дело за рулем находиться.
– Да пускай остается, – заступился за таксиста Бурышкин. – Может, расскажет чего.
– Я думал, вы расскажете, – возразил водитель. – Что вы тут собираетесь делать?
– Ищем одного молодого человека, – сообщил Никифор.
– А где эта непонятная женщина?
– Отправилась обследовать окрестности.
– Да, конечно. Как я сам не сообразил. Можно, я с вами немного посижу?
– Оставайтесь, коли пришли, – разрешила Лилька.
– А долго вы тут пробудете?
– Кто его знает. Хотя, думаю, не очень. Сейчас эта тетка вернется, скажет, что никого в доме нет, и мы поедем обратно в Москву.
Таксист с интересом огляделся.
– Неплохо живут, – сообщил он свои наблюдения. – Вот и я так бы хотел. Дом свой за городом, да не какая‑нибудь развалюха, а вот такие хоромы. Ну и конечно, обстановка соответствующая. Тут вон даже камин имеется. Жаль только – не горит.
– А вы растопите, – иронически подсказала девушка.
– А что. Это идея! – встрепенулся таксист. Он подошел к камину, достал из кармана спички, зажег одну и поднес к приготовленным для растопки сухим стружкам. Огонь тут же вспыхнул, от стружек занялись дрова, но дым почему‑то не уходил вверх, а пополз в комнату.
– Вьюшку открыть нужно, – подсказал Бурышкин.
– Да нет тут никакой вьюшки, – отозвался таксист. – Похоже, дымоход забит. – Он отодвинул дрова и попробовал заглянуть в темное отверстие борова.
– Темно, как у негра… в попе, – констатировал он, обернувшись на Лильку. – Ничего не видать.
Из дымохода послышался громкий шелест, и оттуда вырвалась струя ледяного воздуха. Еще дымившиеся поленья тут же погасли.
– Обратная тяга, – задумчиво заметил Никифор.
– Почему вдруг? – удивленно промолвил таксист.
– Возможно, на улице разыгралась пурга.
– Десять минут назад было тихо.
– Ну, не знаю… Мало ли какие явления случаются в атмосфере.
Из жерла камина со зловещим завыванием вырвался новый вихрь. В помещении враз похолодало.
– Непонятно, – заметила Лилька. – Что, собственно, происходит?
– Нужно попробовать поджечь снова, – заявил таксист.
– Так за дело, – сказала девушка.
Таксист снова достал коробок. Но стоило ему зажечь спичку, как из камина вырывался короткий порыв ледяного ветра, и спичка гасла.
– Вроде шутят с нами, – прокомментировал он.
– Точно, – опасливо произнесла Лилька. – Возможно, старуха права и с этим домом не все в порядке.
– Ерунда, – скептически заметил Никифор. – Обычный сквозняк.
– Ничего не ерунда. Телевизор не работает, камин не горит… Словно кому‑то не нравится, что мы сюда приехали.
В подтверждение ее слов неизвестно откуда послышался громкий протяжный стон.
– Ой! – воскликнула девушка. – Что это?
– Или кто? – с испугом произнес таксист.
Бурышкин молчал. Ему тоже было не по себе. Где, интересно, Катя? С ней не так страшно. И еще он чувствовал: остальные двое ждут от него пускай не объяснения происходящему, но хотя бы ободряющих слов.
– Нас просто пугают, – нарочито спокойно сообщил он. – Кому‑то наше присутствие не нравится, как справедливо заметила Лиля.
– А мне этот дом не нравится, – сказал таксист. – Пойду‑ка я в машину… Да и вам советую. И вообще, не лучше ли, пока чего не вышло, отправиться назад?
– А как же Катя? – возразил Бурышкин. – Ведь она сказала нам ждать ее?
– Я, пожалуй, тоже… – несколько смущенно произнесла Лилька и поднялась. – Вы уж извините…
Оба вышли в прихожую, а Никифор продолжал сидеть в кресле, хотя ему очень хотелось последовать их примеру.
– Что это? – услышал он возглас Лильки. – Где же дверь?
– Послушайте! Кончайте дурака валять! – вторил ей таксист. – Выпустите нас отсюда!
Бурышкин вскочил и бросился в прихожую. Сейчас она имела весьма странный вид. Если полчаса назад зеркало украшало лишь одну из стен, то теперь уже две стены имели одинаковый вид. Вход отсутствовал. Вместо него смутно мерцала стеклянная поверхность, в глубине которой отражались три растерянные фигуры. Выходов имелось лишь два: один вел в холл, а другой на кухню.
– Чертовщина какая‑то, – испуганно произнес таксист. – Ведь вот тут, – он ткнул рукой в зеркало, – была входная дверь. А теперь ее нет. Как это понимать?
– А так! – завопила Лилька. – А так!.. Ловушка! Мы попались! Пришли сюда, как последние дураки. А все вы! – Она ткнула пальцем в Никифора. – Ведь не хотела я ехать… Не хотела! Как знала! Вот дура так дура!
– И я‑то хорош, – вторил ей таксист. – Сам сюда влез. Никто ведь не тащил…
– Ну, чего вы оба ноете? – повысил голос Бурышкин. – Ничего особенного пока не случилось. Выход потеряли. Да это же сплошная иллюзия. Зеркала эти… – Он подошел к стене и ткнул в нее. Палец наткнулся на гладкую, прохладную поверхность.
– А ведь правильно! – воскликнул таксист, следивший за манипуляциями Никифора. – Зеркало – обычное стекло. А стекло – материал хрупкий. Легко колется. Может, попробовать тюкнуть? Вот только чем? – Он оглянулся. – Здесь ничего подходящего. Пойду поищу. – И таксист направился в холл.
Бурышкин с интересом ждал, чем это начинание завершится.
Таксист вскоре вернулся, сжимая в руке массивную хрустальную пепельницу. Он взмахнул ею перед носом Бурышкина:
– Как думаете, в самый раз?
– Наверное. Только вот…
– Что вот?
– Хозяева могут остаться недовольны. Вы же ломаете обстановку.
– Да какие, к черту, хозяева! Кто нас тут запер? Уж не они ли? Эй, вы, хозяева?! – крикнул он во весь голос. – Где вы, черти? Отзовитесь! Или вы выпускаете нас, или мы… я… начинаю сам искать выход. – Он прислушался. – Молчат, гады! Ну тогда получите! – и таксист что есть силы метнул пепельницу в зеркало.
К удивлению Бурышкина, раздался звук бьющегося стекла. Зеркало треснуло. Несколько кусков упало на пол, и на поблескивающей поверхности появилась черная дыра с острыми краями.
– А я думал, не получится, – заметил Никифор.
– У нас все получается, – самодовольно произнес таксист, осматривая дело рук своих. Он приблизился к дыре и сунул в нее голову.
– И что? – спросила Лилька.
– Темнота, – произнес таксист. Голос его звучал глухо и как‑то замогильно. Скоро он вытащил из отверстия голову и удрученно взглянул на Бурышкина: – Пусто. Непонятно, что там вообще. Но не улица, это точно. Подвал, что ли? А может, соседняя комната.
– Раз уж вы раскокали зеркало, – сказала Лилька, – то нужно довести дело до конца и расширить дыру, чтобы внутрь пролезть. А то, если голову туда совать, можно сильно порезаться, это первое, а во‑вторых, от этой дырки толку никакого, только вред один.
– Это почему? – раздраженно спросил таксист.
– Внешний вид портит; так сказать, интерьер.
– Ну, знаешь! Ломай дальше сама, если такая умная, – таксист подобрал с пола пепельницу и протянул Лильке.
– Больно надо. Ты начал, ты и доканчивай. Или слабо? Вообще тебя сюда никто не звал, а суетишься и вопишь больше всех.
– Погодите ругаться, – одернул их Бурышкин. – Давайте лучше обдумаем наше положение. Вот эта зеркальная стена… Разве подобное бывает? Зеркало обычно крепится поверх кладки, а никак не является ее заменителем. А если уж и является, то вряд ли делается настолько хрупким, что его можно разнести одним ударом.
– И что? – спросил таксист.
– А то, что это все иллюзия.
– Какая может быть иллюзия? Вон дыра, вон осколки… Я предлагаю расширить отверстие и отправиться на поиски выхода.
– Я предлагаю ничего не предпринимать, а оставаться в холле и ждать возвращения Кати.
Таксист пожал плечами, но промолчал. Лилька растерянно переводила глаза с присутствующих на стену, потом опять на них.
– Я, пожалуй, тоже хотела бы остаться, – нерешительно произнесла она.
– Как хотите, – отозвался таксист и, приблизившись к дыре в стене, ударил по одному из торчащих осколков. Тот треснул и отвалился. – Какая же это иллюзия? – прокомментировал таксист, поднося к носу Бурышкина обломок. Он стал осторожно обламывать острые края дыры и скоро проделал вполне достаточное отверстие, чтобы пролезть внутрь. – Порядок, – заметил он, изучая результаты собственных трудов. – Теперь можно отправляться на поиски выхода.
– Там же темно, – возразил Никифор.
– Ничего, у меня зажигалка имеется.
– Много ли насветишь зажигалкой.
– Чего вы меня смущаете? – окрысился таксист. – Лучше бы нашли что‑нибудь горючее. Газеты, например.
– Нет тут никаких газет, – сообщила Лилька.
– Ну, тогда книгу.
– И книг нет.
– Можно коптилку сделать, – предложил Никифор, вспомнив свой жизненный опыт.
– Из чего коптилку? – спросил таксист.
– Да из крепкого алкоголя.
– Тут разве спирт есть?
– Нужно поискать.
– В этом доме винный запас очень приличный. На кухне полный шкаф бутылок. Вдруг там и спирт найдется? – подсказала Лилька.
– Иди посмотри, – потребовал таксист.
– Опять командуешь?! Тебе нужно, ты и ищи!
– Но я не знаю где.
Тон у него стал чуть пониже. В нем даже появились просительные нотки. Лилька, казалось, почувствовала это.
– Ладно, пойдем вместе, – снизошла она. – Ты лучше меня определишь, какое пойло горит, а какое нет.
Никифор вместе со всеми отправился на кухню. Здесь было просторно, стильно и до крайности неуютно. Обстановка, словно сошедшая со страниц модных глянцевых журналов, сверкала никелем, нержавейкой и жаростойким стеклом, однако выглядела неживой.
Лилька уверенно открыла створку одного из шкафов, и глазам присутствующих предстали ряды бутылок с пестрыми этикетками, занимающие полки сверху донизу.
– Ого! – воскликнул таксист. – Целая коллекция! Неплохо устроились эти «новые русские».
– А я что говорила, – отозвалась Лилька, довольная произведенным эффектом. – Выбирай горючее.
Таксист стал копаться в бутылках, а Бурышкин подошел к окну и отдернул пеструю штору. Окно было забрано ажурной, причудливо выкованной решеткой. Девушка поняла его мысль.
– Нет, бесполезно, – заметила она. – В других комнатах так же. Через окно не вылезешь.
Таксист тем временем нашел подходящую бутылку. Он достал из кармана перочинный нож, откупорил ее и сделал прямо из горлышка приличный глоток.
– Аквавит называется, – прокомментировал он свои действия. – Норвежского производства. Не спирт, но довольно крепок. – Он взглянул на этикетку. – Пятьдесят градусов. Неплох, но какой‑то растительной дрянью отдает. Тмином, что ли? На джин похоже. – Таксист произвел еще один внушительный глоток. – О! Настроение сразу поднимает. Может, и выход искать не стоит, а, ребята? Выпьем лучше этого аквавита или еще чего. Выбор достаточно богат.
– Мне кажется, вы несколько увлеклись, – одернул его Бурышкин. – Вы же хотели сделать коптилку, а не водку распивать. Тем более у этого дома имеются хозяева, и вряд ли они обрадуются нашей самодеятельности.
– Тогда скажите: зачем они нас закрыли? – огрызнулся таксист. – Не заперли бы, мы бы ничего не трогали.
Бурышкин пожал плечами:
– Заперли, не заперли, какая разница. Может, и не запирал нас никто.
– А как же тогда?
– Уж извините, не знаю!
– Ладно. Не стоит горячиться. Примусь‑ка я лучше за изготовление коптилки. Девушка, не знаю, как вас там величать, найди мне маленькую баночку с крышкой.
– Ну что ты будешь делать! – воскликнула Лилька. – То ему покажи, то ему найди! Сам ищи, водила. Я лично никуда идти не собираюсь. Это твоя идея, вот и действуй.
Таксист, наконец уразумев, что от Лильки помощи не дождешься, решил действовать сам. Он открыл створку огромного холодильника «Дженерал электрик», покопался там с минуту, извлек небольшую баночку с крышкой, выплеснул содержимое (фруктовое пюре) в раковину, сполоснул ее, а потом налил в баночку аквавита.
– Не будет гореть, – язвительно изрекла Лилька.
– Сейчас проверим. – Таксист капнул аквавита на стол и поднес к лужице зажженную спичку. На столе возник бледно‑голубой огонек.
– Порядок, – заметил таксист. – А ты говорила: не загорится. Теперь нужен фитиль. Подойдет шнурок или тесьма. – Он вновь многозначительно посмотрел на девушку. Та презрительно поджала губы. – Сейчас поищем. – Он выдвинул один из ящиков кухонного стола, порылся в нем, извлек кусок бельевой веревки, пробил в крышке дырку и просунул веревку внутрь. – Готово. – Вновь чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю. – Вот видите! Теперь можно отправляться на поиски.
– Ну и вали, – довольно агрессивно отозвалась Лилька, – а мы тут остаемся. Ведь правда, ученый? Как вас там?.. Никифор… кажется?
– Митрофанович, – добавил Бурышкин.
– Так вы не идете со мной… Никифор Митрофанович? – поинтересовался таксист.
– Не знаю даже…
– Ну как хотите. – Таксист, держа перед собой светильник, отправился в прихожую.
– И чего ему неймется? – произнесла Лилька. – Сидел бы себе… Нет, суетится больше всех, урод.
Бурышкин пошел следом. Перед дырой в зеркале таксист остановился и в упор взглянул на Никифора:
– Значит, не решаетесь?
Только сейчас Бурышкин внимательно рассмотрел этого человека. Таксисту на вид лет под сорок. Невысокий, худощавый, темноглазый… Жидкие, черные с проседью волосы начесаны на темя и словно приклеены к черепу. Лицо живое и хитроватое. Движения суетливы. Ничего особенного. Однако во внешности и повадках таксиста Бурышкину вдруг почудилось нечто лицемерное и фальшивое, словно он был вовсе не тем, за кого себя выдавал. И не слишком ли упорно призывает его принять участие в поисках выхода? Почему?
– Зря вы торопитесь, – обратился Бурышкин к таксисту. – Если беспокоитесь о заработке, так я вам оплачу вынужденный простой. Оставайтесь с нами…
– Нет уж, извините. Заработок здесь ни при чем. Мне просто интересно все происходящее. Ладно, прощевайте. Если что, не поминайте лихом Ивана Трифонова, то бишь меня.
Таксист наклонился и пролез в дыру.
– Ну что там? – с интересом спросил Бурышкин, наклонившись к отверстию.
– Да ничего, – услышал он. – Света мало.
– И все‑таки? Что вы видите?
– Коридор какой‑то. Длинный…
– А дверь? Входная дверь?
– Отсутствует.
– Я так и думал. Возвращайтесь.
Но упрямый таксист шагал все дальше. Вот только куда?
Никифор Митрофанович в смущении топтался возле отверстия. Не то чтобы он боялся лезть в него, но что‑то подсказывало не делать этого. К тому же он не желал нарушать приказание Кати оставаться на месте и ждать ее. Неопределенные опасения не покидали Бурышкина. С одной стороны, таинственная атмосфера дома ему, чего греха таить, очень нравилась. Всю жизнь он стремился в подобные места. И в то же время все вокруг подсказывало: здесь нужно держать ухо востро. Дом встретил их явно недружелюбно, а, точнее сказать, враждебно. А этот лезет в каждую дыру без разбору, подумал Бурышкин, имея в виду таксиста.
Нарушила ход его размышлений Лилька, неожиданно явившаяся в прихожую. Девушка на ходу что‑то жевала, одновременно отпивая из высокого стакана. Похоже, она вполне освоилась и совершенно не понимала серьезности всего происходящего.
– Ну, как он там? – спросила она, кивая на дыру.
– Не знаю, – отозвался Никифор.
– Чего говорит?
Бурышкин пожал плечами.
– Эй ты, водила?! – крикнула Лилька. – Чего там нашел?!
В ответ они услышали невнятное, отдаленное бурчание, затем внезапный вскрик.
– Что случилось?! – воскликнул Никифор, подскочив к дыре.
В этот момент дом мягко, но довольно сильно тряхнуло.
– Ну, вот, приехали, – печально произнесла Лилька, и Бурышкин понял: пила она отнюдь не сок. – Эй, ты! – не совсем твердым голосом крикнула девушка. – Нашел что‑нибудь?! Не отвечает… И черт с ним. А вы… э‑э… Как вас там… Вы, дорогой дедуля, чего тут топчетесь? Пойдемте в холл. Зажжем свечи, выпьем…
– Нужно узнать, что с человеком случилось, – возразил Бурышкин.
– Да какой он человек? Водила, одно слово. Лезет всюду, как слепой котенок. Сидел бы смирно, ничего бы не случилось. А так землетрясение началось. Дом‑то как затрясся. И эта… Тетка ваша. Неизвестно куда делась. Вы вообще зачем сюда приехали?
– Павла искать.
– Вот‑вот. А на деле что получается? Лезете, куда ни попадя. Вот вас и замкнули. Въезжаете? Сами виноваты. Надо было поклониться в ноженьки и попросить…
– Кому поклониться?
– Известно кому. Хозяевам здешним. А вместо этого давай стекла бить. Нехорошо. – Лилька не могла спокойно стоять на месте, приплясывала, гримасничала, подхихикивала.
– Ты выпила?
– Маленько. Скучно ведь. И вам советую. – Лилька протянула ему полупустую бутылку аквавита, но Бурышкин лишь отмахнулся.
– Вот ты говоришь: в ноги поклониться? Значит, Павел здесь?
– Да откуда я знаю! Может, и здесь. Вы лучше у своей старухи спросите. Она, похоже, больше в этом понимает.
– Но ее нет.
– Так позовите.
– Как же ее позовешь?
– Да очень просто. Крикните во весь голос, она и явится. – Лилька почему‑то вновь хихикнула.
Бурышкин в сомнении смотрел на девушку.
– Кричите же!
Но Никифор не торопился, он внимательно смотрел на Лильку, словно видел ее в первый раз.
– Чего вы меня разглядываете? – недовольно спросила девушка.
– Да так… Ты словно немного изменилась?
– Здесь освещение такое.
– Да нет, не освещение. Лицо твое… Вроде длиннее стало. И глаза…
– Что глаза?
– Один больше другого… И косит. А ну, пойдем в холл, там света больше.
Бурышкин крепко взял девушку за руку и потащил за собой. Та покорно следовала за ним, но ощущения при соприкосновении с телом девушки оказались весьма необычными. Запястье ее было холодно, как лед, к тому же у Бурышкина создалось впечатление, будто он сжимает упругую резину: ни одна косточка не прощупывалась под пальцами.
Втащив ее в холл, Никифор от изумления разинул рот, хотя в глубине души предполагал узреть нечто подобное. Еще одна Лилька преспокойно сидела в кресле и таращилась на вошедших.
– Ничего себе! – только и смогла воскликнуть она.
Существо, которое держал Бурышкин, издало нечто вроде приглушенного смешка и выскользнуло, словно кусок мыла из мокрой ладони.
– Какая из вас настоящая? – изумленно спросил Никифор.
– А ты угадай, – все с тем же хихиканьем отозвалась та Лилька, которую он притащил с собой.
– Да я!.. Я настоящая! – завопила та, что сидела в кресле.
– А это кто же?
– Я ее тень, – посмеиваясь, сообщило существо.
– Какая еще тень?! Это чертовка. Она тут обитает. В этом доме, значит! – закричала Лилька. – Она вас морочит. Гоните ее!
– Если сможете, – отозвалась лже‑Лилька. – Попробуйте, попробуйте. Если кто и сможет, так только не вы. – Она заскакала по комнате, выкрикивая непонятные слова, подскакивая на месте и зависая над полом. – Не получите своего парня. Ни за что не получите! И вас обоих приберем к себе. Даже бабка не поможет. Да и бабка… где ее взять. Не найдете, не найдете… Дом‑то наш заколдован. Мы тут живем, а вы кто? Пришлые. А пришлых мы не любим. А парнишка наш. Не отдадим.
– Изыди! – завопил Никифор.
– А вот и нет, а вот и нет!
Нечто, первоначально имевшее человеческий вид, металось по холлу. Обличье существа непрерывно менялось, представляясь то пародией на Лильку, то какими‑то иными, реальными и фантастическими существами, и наконец трансформировалось в нечто вроде громадной золотисто‑зеленой жабы, вернее, тритона или саламандры, с бахромой по краям жабр, цепкими, когтистыми лапами, выпученными золотисто‑зелеными глазами и длинным мечевидным хвостом.
– Провались ты.
Однако нечисть никак не желала удаляться восвояси. Она металась по холлу, словно наваждение, то подскакивала к самым лицам присутствующих, то взмывала к потолку, гримасничала, плевалась, дьявольски хохотала и всем своим видом демонстрировала неустрашимость и отчаянную наглость.
– Ах, ты так! – воскликнул Никифор.
– Да, так, да, так! А что ты можешь сделать? – кривлялось препротивное существо.
– А вот что! – Никифор схватил одну из висевших на стене сабель и бросился в бой. Он неистово размахивал своим оружием и несколько раз чуть было не попал в неприятеля.
– Ну, давай же, старичок; ну, поднажми, – издевалось существо. – Вот я, вся тут. Только попади.
Бурышкин, видя, что бурный, но бестолковый натиск не приносит успеха, решил сосредоточиться и не размахивать железом, даже не стараясь попасть, а примериться, изготовиться и все же попасть.
Лилька продолжала сидеть в кресле и безмолвно наблюдала за происходящим. Похоже, она начисто потеряла способность соображать и только бессмысленно хлопала длинными ресницами.
Нечисть кружила вокруг Никифора, ловко уклоняясь от взмахов сабли. Высокорослый Бурышкин постепенно освоился и стал махать своим оружием не столь часто, но более эффективно. Один раз он даже вскользь задел хвост существа, отчего то словно споткнулось в воздухе.
Сколь долго продолжалось единоборство, Никифор не представлял, потому что время как будто изменило свой бег. Бурышкин устал махать саблей и опустил клинок, существо, похоже, тоже притомилось. Оно опустилось на пол, вильнуло мечевидным хвостом, но как‑то мягко и игриво, словно кошка.
– Что, старичок, не удалось меня одолеть? – спросила тварь с откровенной насмешкой.
– Пока нет, – отозвался Никифор.
– Никак надеешься?
– Надежда умирает последней, – в тон существу ответствовал Бурышкин.
– Ай, молодец! Ну, смотри… – неопределенно промолвила тварь, и вновь с ней стали происходить удивительные пертурбации. На этот раз существо превратилось… в самого Никифора. Лишь глаза у него были иные, вовсе не человеческие; мерцали, словно два фонарика.
– Эй, девка, – обратился лже‑Бурышкин к Лильке. – Кто из нас лучше?
– Уйдите вы все от меня, уйдите!.. – заверещала девушка.
– Но ведь это не мы пришли к вам, а вы явились сюда. И, между прочим, без приглашения. Зачем, скажите, вы к нам пожаловали?
– Где парень? – напрямую спросил Никифор.
– Какой еще парень? Тот, что в стену залез? Там где‑то шмонается.
– Нет, не таксист. А юноша бледный… Который Павел?
– Ах, вон кто вам нужен. Видите ли, в чем дело. Вам его не заполучить назад. Увы! Теперь он наш.
– Но почему?! Зачем он вам?
– А затем, что он… – Тут лже‑Бурышкин сделал паузу, словно решая, продолжать ли дальше разъяснения или погодить.
– Ну же?! – потребовал Никифор.
– Не нукай, не запряг! – со злобой рявкнула его копия. – Не получите мальчишку, и все! Лучше бы вам убраться отсюда, пока живы‑здоровы.
– Катя, где ты?! – крикнул Никифор, вдруг осознав, что иного способа справиться с демонами не существует. – Где ты, родная моя?!

ГЛАВА 17

– Да тут я, тут… Чего орешь, Бурышка.
Катя возникла совершенно неожиданно, словно вышла из стены, а возможно, так оно и было.
– Облазила все, обходила… – ни к кому конкретно не обращаясь, сообщила она. – Всех видела, только мальчишку не видела. Где он? – грозно произнесла шаманка, обращаясь к лже‑Бурышкину. – Куда дели парня?!
– Да ты кто такая, чтобы тут вопросы задавать?
– Я – погибель твоя, – нисколько не смущаясь, сообщила Катя.
– Еще не родилось такое жвачное, – насмешливо произнес лже‑Бурышкин.
И тогда настоящий Никифор Митрофанович что есть силы саданул наглому существу в челюсть. Да, он был не молод, но силенка еще водилась в этом рослом, широкоплечем человеке.
Раздался странный чавкающий звук, словно кулак попал не в кость, а шмякнул по сгустку слизи. Но еще более странными были последствия удара. Голова лже‑Бурышкина лопнула, словно гнилой арбуз, во все стороны брызнула грязная, вонючая жидкость, полетели ошметки розовато‑серой, ноздреватой плоти. Тело лже‑Бурышкина стало оплывать, как оплывает весной снежная баба, и скоро на полу образовалась огромная черная лужа.
– Вот так с ними и надо, – довольно заметила шаманка.
Она плюнула в самый центр лужи, и та начала съеживаться, принимать различные причудливые формы, то становясь силуэтом кошки, то – змеи, а то и вовсе крокодила. Наконец черная жидкость свернулась окончательно, но не исчезла, а превратилась в небольшой блестящий, перекатывающийся из стороны в сторону шар, вроде крупной капли ртути. Катя ловко подхватила шар и сунула его в кожаный мешочек, похожий на старинный кошель, и крепко затянула завязки на нем.
– Как же так? – удивленно спросил Никифор. – Я на него… или на нее с саблей… Махал, махал, даже, кажется, разок попал, и ничего… А тут с одного удара…
– Меня вовремя позвал, – пояснила шаманка.
– Значит, это ты?..
– Маленько. Но если бы Бурышка не стукнул…
– Он сначала девушкой был, – после паузы стал рассказывать Никифор. – Вон ею. – И он показал на Лильку.
– Это они умеют… Оборачиваться то есть.
– Кто они?
– Ну, кто. Сам знаешь – албасты. По‑вашему, бесы или демоны. Тут у них гнездо.
– Гнездо?!
– Ну, да. Нет, не гнездо даже, а ворота.
– Куда ворота?
– В их мир. В Нижний. Это место нехорошее. Давно. Тут раньше плохое кладбище было. Давно. А потом дом построили. Недавно. А им это и надо. Вот они тут и ходят взад‑вперед. Как дыра. Лазают.
– А парень наш где?
– Не нашла. Прячут где‑то. Но найду.
– Но зачем он им?
– Сама плохо знаю. Может, он скажет. – Катя потрясла в воздухе кожаным кошелем. – Или другие.
– Послушай, а хозяйка здешняя?.. С ней что?
– Она тоже из них. Албасты.
– Неправда, никакая она не албасты! – вскричала доселе молчавшая Лилька. – Светлана Петровна – вполне нормальная женщина.
– Смотри ты, заговорила, – захохотала Катя. – А я думал: померла. Может, ты сама из этих? Нужно присмотреться.
– Это к вам нужно присмотреться! Какая выискалась! Баба‑яга!
– Тише, тише, не ругайтесь, – стал успокаивать Бурышкин. – Мы сюда не за этим пришли.
– А зачем, зачем?! И вообще, откуда известно, что Павел здесь? Выдумала тоже. Ворота… дыра… Лазают… Если кто и лазает, так это вы. Нет тут никаких ворот! И демонов нет.
– Да как же?!. – изумился Никифор. – Ведь ты сама несколько минут назад видела… это существо.
– Ничего я не видела. Я… э‑э… спала!
– Вот так раз! Не понимаю…
– Зато я видел, – раздался за спиной мужской голос. Бурышкин обернулся. Перед ним стоял лихой таксист Иван Трифонов. Вид у него был несколько помятый и как будто даже нетрезвый, а в руках водила сжимал самодельную коптилку, горючая жидкость в которой напрочь отсутствовала.
– Видел, – замогильным голосом произнес таксист и заметно качнулся.
– Что вы видели? – вежливо поинтересовался Никифор.
– Парня вашего видел.
– Неужели?!
– Да точно!
– А это еще кто? – с удивлением спросила Катя.
– Таксист, который нас вез сюда, – объяснил Никифор. – Как ты отправилась по дому путешествовать, он и явился. А тут, глядь, вход исчез. Вместо него – зеркало. Вот он и отправился дверь искать, расколов перед этим зеркало.
– Ага, ага. Ну, докладай, чего видел?
– Залез я, значит, туда, в дыру эту, – стал рассказывать таксист. – Ну, иду, значит. Понятное дело, темно. Коптилка моя еле тлеет. Шагаю себе. Стены ощупываю.
– Они что, каменные? – спросил Бурышкин.
– Да как сказать… Не понял я, да и не в этом дело. А вам, собственно, не все равно?
– Не обращайте внимания. Мы вас слушаем.
– Каменные, деревянные – какая разница! Вы лучше мне выпить принесите. Такого страху натерпелся. Выпить, говорю, тащите! Вот ты, девка, и тащи!
– Опять он указывает, – огрызнулась Лилька. – Тебе нужно, ты и неси.
– Хорошо. И принесу. И не побоюсь. – Таксист шмыгнул на кухню и тут же вернулся, неся в руках бутылку коньяка. – Вот, – заявил он. – То, что надо. – И, распечатав бутылку, сделал прямо из горлышка могучий глоток. – Так вот, – продолжил он, – иду я себе, иду… И вдруг…
– Черт! – воскликнула Лилька.
– Нет, не черт. Заткнись, дура, тебя не спрашивают. Хамка!
– От такого слышу. Урод! Еще оскорбляет!
Таксист неожиданно заплакал. Крупные капли текли по его плохо выбритым щекам. Он горько всхлипывал, размазывал рукой слезы по щекам и что‑то еле слышно шептал. Бутылку, однако, из рук не выпускал.
Никифор тяжело вздохнул. Он уже понял: ничего толкового от этого человека не добьешься. Шаманка равнодушно смотрела сквозь него, а Лилька презрительно улыбалась.
– Такого страху натерпелся, – сквозь слезы сообщил таксист, – а тут с грязью смешивают.
– Никто вас ни с чем не смешивает, – укоризненно произнес Бурышкин. – Успокойтесь, ради бога. Хотите, излагайте дальше, не хотите – садитесь и отдыхайте.
– Излагать?.. Я изложу. – Таксист вновь сделал внушительный глоток. – Только пускай эта… – Он запнулся и взглянул в сторону скривившей губы девушки. – Не перебивает. Так вот…
По словам таксиста получалось, что через некоторое время он увидел вдали свет. Еще десятка два шагов, и пытливый исследователь попал не то в очень просторную комнату, не то в небольшой зал, наполненный неприятным ядовито‑желтым светом, «гнойным», как выразился таксист. Зал был пуст и имел только один вход, он же выход. Таксист некоторое время послонялся по нему, и, когда решил идти назад, с ним стали происходить непонятные явления. Прежде всего он никак не мог добраться до выхода. Тот, казалось, был совсем рядом, но что‑то как будто мешало достигнуть его. Испуганный таксист попытался добраться до выхода бегом, но почувствовал, как ноги прилипают к полу, а сам пол вдруг стал мягким, как асфальт в летнюю жару.
– Но он был холоден, как лед, – сообщил таксист. – Я специально дотронулся.
Чем больше он перебирал ногами, тем глубже затягивала его предательская поверхность. Скоро таксист по щиколотку увяз в ней и полностью обездвижел. Тут им овладел дикий ужас. Совершенно не в себе, он потушил ставшую бесполезной коптилку, отвернул крышку и глотнул из банки…
– И тут же все встало на свои места, – удовлетворенно сообщил таксист. – Я совершенно свободно пошел к выходу и уже было достиг его, как объявилась новая напасть.
Миражи! Его посетили миражи! Вдруг стало трудно дышать. Он оказался как бы в раскаленной печи. Воздух, которым дышал, шершав и колюч, словно наждачная бумага. В горло мгновенно набился мельчайший песок. А вокруг… Вокруг была белесая пустыня. Небо серо, дюны серы, и все вокруг: и небо, и дюны, и какие‑то сухие, кривые палки, торчащие из песка, едва заметно, но непрерывно колебались, не то преломляясь в горячем воздухе, не то – в оглушенном алкоголем сознании.
– Вдруг появились они, – сообщил таксист и громко икнул.
Они, как выяснилось, были страхолюдными существами вроде огромных ящериц с вытаращенными, сверкающими глазами…
– Прыгали вокруг меня, – пояснил таксист.
Но пустыня просуществовала недолго. Внезапно окружающий пейзаж переменился и обратился в огромное бесконечное болото, почти такое же серое, как и только что исчезнувшие пески. Казалось, они даже не отличались друг от друга. То же небо, те же кривые палки, торчавшие вокруг, только вместо песка под ногами хлюпала вонючая жижа чуть погуще обычной воды.
И живые существа тут имелись, только, в отличие от ящероподобных тварей, они напоминали гигантских пауков, вернее, увеличенных в сотни раз водомерок, которые сновали вокруг взад и вперед с огромной скоростью.
Однако и эта картинка продержалась очень недолго. Она сменилась новой. Третья, и последняя, выглядела наиболее странно. На этот раз он увидел перед собой обыкновенную жилую комнату, в которой из мебели имелась лишь огромная кровать. На кровати, среди скомканных простыней, лежал довольно упитанный человек и, казалось, спал. Судя по лежащей на подушке половинке лица, человек этот был молод и… (тут таксист запнулся и смущенно хохотнул) невинен.
– Как это понимать, «невинен»? – удивился Бурышкин.
– Видите ли, он спал сном младенца. Улыбался и даже губами чмокал, – пояснил таксист. – Словно невинное дитя.
Но не вид спящего молодца потряс рассказчика, а окружающие его стихии. Сама комната, где почивал упитанный молодой человек, находилась как бы… (тут таксист снова замялся, видимо, подбирая подходящие выражения)…как бы в космосе. У нее не было стен. Вернее, стены имелись, но они непонятным образом плавно переходили в ночное небо, усыпанное звездами.
– Не могу объяснить, каким образом, но впечатление было именно такое.
Но главное, что потрясло первопроходца, были три фигуры, находившиеся в головах у спящего. Эти существа не походили ни на ящериц, ни на пауков… Они вообще ни на что не походили.
– Не поймешь, какие они, – сообщил таксист. – Такие… ну, как бы из тучи сотворенные. Все внутри клубится и меняет цвета. И маленькие молнии перебегают, как искры, или даже не искры, а вроде электрические разряды. Но, если присмотреться, не только молнии можно увидеть, а словно отражения снов. Мелькает внутри что‑то. Как будто кинокадры, пущенные с очень большой скоростью. Нет, не могу толково выразиться.
– Эти три фигуры – не человеческие и вообще никакие. Больше всего они похожи на огромных собак, охраняющих сон…
– Правду говорит, – неожиданно отозвалась шаманка. – Тоже их видела.
– Кого видела? – удивленно спросил Бурышкин.
– Этих… И парня твоего видела. Бурундучка. Спит он.
– Как спит?! Почему спит?! Сейчас что? Разве ночь? И давно он спит?
– Не знаю. Только непростой это сон.
– Почему ты, Катя, все загадками изъясняешься? – неожиданно вспылил Никифор. – Как тебя понимать: «непростой сон»? Он умер? Или находится в коматозном состоянии? Что вообще здесь происходит?
– Не шуми, Бурышка, – спокойно произнесла шаманка. – Я же тебе сказала. Дом плохой. Дыра. Мальчишку они поймали. Албасты. Теперь не отпустят.
– Зачем же он им?
– Не знаю пока.
– Д‑да… – протянул таксист. – Домик‑то, того… Хитрый! Прям не ожидал. А вообще ехать пора. Я и так тут подзадержался. А, ребята? Давайте по домам…
– А выход? – язвительно спросила Лилька. – Ты же его не нашел.
– Да, выход… – Таксист насупился. – С выходом, конечно, того…
– К тому же ты выпил. И, как я понимаю, изрядно. А с пьяным водилой не поеду ни за что на свете. Лучше уж тут… Можешь даже продолжить возлияния. Нажрешься, треску меньше будет.
– Ты разрешаешь?
– Да лакай на здоровье.
– И все же мне надо в Москву. Смена, должно быть, давно кончилась. – Таксист взглянул на часы. – Смотри ты, стоят! Как это понять?
– Завести, должно, забыл.
– Они самозаводящиеся. «Ориент», между прочим.
– А я думала – «Ролекс», – насмешливо сказала Лилька.
– Но почему же они остановились? – продолжал недоумевать таксист. – Ни разу раньше не подводили. – Он поднес часы к уху. – Тикают! А стрелки не двигаются. Ничего не понимаю.
– Да уж. Тут без бутылки не разберешься, – продолжала подначивать Лилька.
– Ладно, уговорила! – с энтузиазмом произнес таксист и отправился на кухню.
Бурышкин оглядел своих сотоварищей. Катя сидела все так же безучастно и, казалось, о чем‑то размышляла. Впрочем, по ее бесстрастному лицу нельзя было понять, думает ли она или просто дремлет с открытыми глазами. Лилька сощурила и без того узкие глазки и, не мигая, смотрела на горящую свечу. На кухне слышалось звяканье посуды, бульканье… Видно, таксист принял во внимание слова девушки. Через некоторое время он вернулся, повел вокруг осоловелыми очами, не говоря ни слова, улегся на диван, немного повозился, устраиваясь поудобнее, и захрапел, сначала еле слышно, а потом во весь голос. Казалось, сонная одурь сковала каждого.
И что дальше? – размышлял Никифор, сомкнув веки. Абсолютно неясно, что вообще здесь творится. Он вспомнил рассказ таксиста. Кого он видел? Да и видел ли вообще кого‑то? Может быть, его болтовня – просто результат алкогольного опьянения. Но Катя подтверждает его слова. А самой‑то Кате можно ли верить? Но даже если все про спящего юношу и сидящих у него в изголовье – правда, что сие означает? Катя сказала: этот дом – дыра. То есть вход в иные измерения. Допустим. И что из того? Какое лично ему дело до всей этой чертовщины? Мальчишку вытащить? За этим и пришел. Но он думал, все будет проще. Намного проще, а тут… Вон даже Катя не в силах что‑либо предпринять. В воздухе явственно ощущается скрытая угроза. Она повсюду. Трагикомическое сражение с ящероподобным существом – только прелюдия к настоящей схватке с неведомым. Исход ее непредсказуем. А не лучше ли вообще отсюда убраться, пока не поздно? В конце концов, какое ему дело до Павла. Может, тому и помощь вовсе не нужна. Спит, ну и пускай себе спит. А окружающие его духи… А если и духов‑то никаких нет? Бред. Игра воспаленного воображения. Мало ли что утверждает Катя. Все эти астральные казусы разоблачены тысячу лет назад.
Так критически рассуждал Никифор Митрофанович Бурышкин, самому себе стесняясь признаться, что он просто боится. Боится, как малый ребенок, лежащий ночью в постели и воображающий вокруг призрачный мир, населенный чудовищами и мертвецами. Нужно только поплотнее сомкнуть глаза, и вся нечисть враз исчезнет. А здесь? Здесь лучше всего самому себе внушить, что он в самом обычном доме, в котором почему‑то отсутствуют хозяева. Если прежде все связанное с потусторонним миром представлялось ему чем‑то вроде игры, щекочущей нервы, временами страшноватой, но все же игры, то теперь он вдруг почувствовал, что зашел слишком далеко и стоит на пограничной черте, за которой начинаются не мнимые, а подлинные опасности.
Несмотря на все свое так называемое «героическое» прошлое, Бурышкин был трусом. Мужественная внешность, апломб и занимательные истории, которыми он постоянно сыпал, искусно скрывали истинную натуру. Стоило ему ощутить малейшее дуновение реальной угрозы для здоровья, а тем более жизни, он пасовал. Большинство из его «экспедиций» было чистейшим блефом, а те, что действительно имели место, обычно кончались конфузом. Так происходило и на Тянь‑Шане, и в Карском море, и даже в родной Москве, когда Бурышкин, пытаясь отыскать библиотеку Ивана Грозного, лазил по столичным подземельям. В одной из катакомб нужно было пролезть, вернее, проползти под оголенным высоковольтным кабелем. Ветхий кабель болтался над водостоком и выглядел очень ненадежно. Никифор, к удивлению своего проводника, категорически отказался идти дальше, ссылаясь на внезапный приступ радикулита. И вот теперь он вновь ощутил приближение приступа страха.
Интересно, что предупреждал его о неведомой или реальной опасности собственный организм. Бурышкин ни с того ни с сего вдруг начинал икать. Вот и теперь он неожиданно громко икнул. Лилька, до сей секунды как завороженная смотревшая на пламя свечи, перевела взгляд на него, чуть заметно усмехнулась. Никифор заметил ее взгляд и смутился. Он всегда опасался насмешек в свой адрес. Вряд ли девушка знала или хотя бы догадывалась о причине икания, но Бурышкину показалось: над ним смеются. Он поспешно вскочил и вышел из комнаты в прихожую.
Икнув еще несколько раз, он набрал полную грудь воздуха и задержал дыхание, насколько возможно. Не единожды проверенная реакция организма определенно подсказывала: «Никифор, бери ноги в руки и беги отсюда как можно быстрее».
Бурышкин шумно выдохнул и прислушался к себе. Икота вроде прекратилась. Но это ничего не значило. Знак был подан, и на него нужно реагировать.
Тут искатель приключений непроизвольно огляделся и, к своему удивлению, обнаружил: в прихожей все выглядит, как в самом начале. Вот зеркальная панель на одной из стен. Она совершенно цела, ни дыр, ни трещин. Вот входная дверь…
Несколько обескураженный, он отворил дверь и выглянул на улицу. В лицо ударил заряд мокрого снега. Но Никифор не обратил внимания на проказы погоды. Он вышел из дома и огляделся. Облепленные снегом фонари во дворе светили довольно слабо, однако Бурышкин различил в полутьме крышу стоявшей за стеной машины. Можно было возвращаться в город. Вот только таксист… Напился, сволочь… Ну, ничего. Пускай часок покемарит, а потом в дорогу.
Никифор вновь вернулся в дом. Ничего не изменилось. Шаманка застыла, словно каменная баба, девчонка таращилась на огонь свечи, на диване похрапывал таксист.
– Катя? – позвал Никифор. Шаманка подняла на него взгляд. В щелках глаз мелькнула насмешка.
– Боишься? – спросила она.
– Катя, там выход… – сообщил Никифор. – Можно отправляться домой.
– Боишься, – констатировала она. – И я, знаешь ли, того… Не чую, как к ним подступиться.
– Так поедем?
– И Пашу тут бросите?! – неожиданно воскликнула Лилька. Она так резко вскочила с кресла, что пламя свечи яростно заметалось и она погасла. – Ведь ехали сюда именно за этим – освободить… А теперь… Ну и дергайте… А я остаюсь.
Бурышкин делано хохотнул.
– И нечего тут ржать! А еще старый человек. Ведь больше всех дергался. Поедем да поедем… Ну вот и приехали…
– Я, главное, не понимаю: зачем он им нужен? – не слушая Лильку, пробормотала себе под нос шаманка. – Зачем‑то же нужен. И почему именно он? Ладно, попробуем узнать. А ты, Бурышка, можешь идти. Ты мне не нужен.
– Но как же?.. Ведь приехали вместе… – заюлил Никифор. – Вместе и назад.
– Я таких еще не встречала, – не отвечая на призывы Бурышкина, спокойно сказала Катя. – Не простые. Очень сильные. Меня не боятся. Интересно. Можно спросить. Не знаю, скажут ли. Попробовать разве…
Она достала из кармана огрызок мела, начертила на полу круг, затем извлекла на свет кожаный кошель, подбросила его пару раз, потом развязала завязки и вытряхнула содержимое на пол. Серебристая капля упала в центр круга и растеклась по полу. Шаманка зашептала что‑то непонятное, капля зашевелилась, задергалась и на глазах стала принимать некое телесное подобие. На этот раз она превратилась в крошечного, ростом не более чем с полметра, старичка. Старичок на вид был вылитым гномом, какими их рисуют в иллюстрациях к сказкам братьев Гримм. На нем был красный бархатный камзол, короткие штанишки с буфами того же цвета и материала, красные же чулки и узкие черные туфельки с длинными загнутыми носами. Голову старичка венчал красный берет с черным вороньим пером. Длинные седые волосы волнами струились по плечам. Лицо у старичка было тоже красное, даже скорее кирпичное, черные глазки непрестанно бегали, а носик картошечкой двигался, будто старичок хотел чихнуть.
– Так, так, так, – плаксиво заверещал старичок. – Попал, попал я к ведьме в кошель. Нежданно‑негаданно попал. Чего тебе надобно, ведьма? Зачем меня изловила? Ведь никому не мешал. Просто хотел чуток попугать. Вреда от меня никакого. Отпусти именем нашего Повелителя.
– Может, и отпущу, – спокойно произнесла Катя. – Если на вопросы ответишь.
– На какие еще вопросы? Отпусти просто так, ведьма. Я тебя именем Хозяина заклинаю.
– Назови имя?
– Нет‑нет, нельзя.
– Тогда как же заклинаешь? А вот я тебя заклять могу. Ты уже в этом убедился. И если не будешь отвечать, снова в кошель посажу.
– Не сажай в кошель! – заверещал карлик. – Брось лучше в огонь. – Он взмахнул рукой, и в камине внезапно вспыхнуло пламя. – Брось вон туда.
– Хитрый какой, – засмеялась Катя. – Знаю твои повадки. Я тебя лучше в воду кину.
– Ой‑ой‑ой! – еще пронзительнее и скрипуче завопил карлик. – Не надо, ведьма, меня в воду! Пожалей малыша!
– Будешь отвечать?
– Если вопросы легкие будут.
– Не тебе решать, какие легкие, какие тяжелые…
– Ну, хорошо, спрашивай. А потом отпустишь, а то я говорить не буду.
– Посмотрим. Вот скажи: зачем вам мальчишка?
– Это вопрос не простой. На него отвечать не могу. Начни с чего‑нибудь полегче. А то сразу огорошила! Нет, нет и нет! Спроси лучше, какого цвета панталончики у королевы Мэб.
– Мне это ни к чему. Будешь отвечать?
– Нет, нет и нет!
– Хорошо. – Катя поднялась и вышла из комнаты.
– А вы, товарищи, какого дьявола смотрите на подобные безобразия? – обратился карлик к Бурышкину и Лильке, с разинутыми ртами наблюдавшим за происходящим. – Вот ты, старец, неужто не имеешь ни капли сочувствия к несчастному пленнику. Сделай милость, сотри черту.
Никифор отрицательно качнул головой.
– А ты, девица, не проявишь хоть гран милосердия? Видишь же, пленила меня проклятая ведьма. Сотри хоть дюйм, а я за это осыплю тебя золотом, алмазами и изумрудами.
Но Лилька в страхе отпрянула от круга и спряталась за кресло.
– Хороши же вы! – завопил карлик. – Черные проклятые души! Гореть вам в аду. А уж там я с вами сочтусь!
В этот момент вернулась Катя. В руке она несла большой кувшин, наполненный водой.
– Видишь? – потрясла она кувшином, обращаясь к карлику. – Сейчас на тебя вылью, дрянь.
– Ой‑ой‑ой! – завизжал тот и молитвенно воздел руки над головой. – Не делай этого, ведьма. Все скажу.
– А вот я тебя сейчас!.. – закричала шаманка, набрала в рот воды и прыснула в центр круга.
Эффект оказался такой, словно фонтан воды попал на раскаленный металл. Карлик оглушительно зашипел, зафыркал, запрыгал на одной ножке, замахал ручками, стараясь укрыться от брызг.
– Будь по‑твоему, ведьма! – заорал он. – Спрашивай…
– Так зачем вам парень?
– Как тебе сказать, я сам точно не знаю…
– Опять? – И Катя вновь набрала в рот воды.
– Погоди, погоди… Скажу… Он не простой смертный… Он… как бы это сказать… из наших.
– Как это – из ваших?
– Слыхала о подменышах?
– Ну…
– Так вот – он из них. Когда мальцу был всего годок, наши его подменили. Мать его жила на даче, возле большого темного леса… И недоглядела… А теперь его назад вернуть желают. Чтобы, значит, научить нашим премудростям.
– Чушь! Подменыши вовсе не такие.
– А какие, какие?!. Ничего‑то не знаешь. Дура ты, ведьма.
– Значит, правду говорить не желаешь? – холодно спросила шаманка.
– Я все сказал, я все…
Катя вновь набрала полный рот воды и что есть силы брызнула на карлика.
– Ой, не надо, старуха! – заверещал тот. – Ой, не надо! – От карлика валил пар. Малютка шипел и корчился, словно его поджаривали на сковороде.
– Оставь его! – Голос, произнесший эти слова, был настолько низок, что завибрировали оконные стекла и задребезжали подвески хрустальной люстры. – Оставь его! – вновь раздалось в помещении.
– Ага, ага, – радостно запищал карлик. – Ну, теперь вам конец. Всем вам!
Катя, а за ней и остальные стали озираться, но рядом никого не наблюдалось.
– Он тут, он тут! – верещал малютка. – Он пришел спасти меня от гадкой ведьмы!
– Вы, которые пришли сюда без спросу, – продолжал голос, – еще можете уйти. Пока можете. А потом не сможете.
– Что ты заладил: сможете, не сможете… – отозвалась шаманка. – Когда будет надо, тогда и уйдем. А уйдем мы, как вы нам парня отдадите.
Раздался громкий рокочущий смех. Казалось, звуки шли со всех сторон: от стен, с потолка, от пола. От раскатов хохота дрожала мебель, дребезжали окна, сыпалась пыль.
– Парня? – отсмеявшись, спросил голос. – Так, значит, вы за ним пришли? Ну, молодцы, ну герои. Последний раз предлагаем: убирайтесь отсюда подобру‑поздорову.
– Так их, так! – подбадривал старичок, однако из круга не выходил.
– Прежде чем уйти, малого выпустите! – строго приказал голос. – Тебе говорю, ведьма!
Бурышкин был готов бежать отсюда сломя голову сию минуту. Лилька, оцепенев и закрыв глаза, присела за креслом, словно мышка пред неумолимым взглядом кота. Таксист пошевелился, что‑то сонно пробормотал и повернулся на другой бок. Только Катя, казалось, не потеряла самообладания. Она невозмутимо повернулась в сторону одного из углов комнаты и сказала:
– Да ты хоть покажись, дядя?
– Обделаешься, – насмешливо произнес голос, – и вонять будешь.
– Обо….ся, – подтвердил старичок в круге. – Наверняка обо….ся!
– А ты попробуй.
Дом вновь вздрогнул, словно подпрыгнул и присел. Из угла, к которому обращалась шаманка, выступило нечто невыразимо страшное. Бурышкин лишь одним взглядом глянул в ту сторону, и его чуть не вырвало. Не первый раз общался он с гостями из потустороннего мира, но до сих пор особого ужаса не испытывал. Даже в той странной квартире, где перед ними предстали три демона в огненной пустыне, он не ощутил страха, а просто любопытство обуревало его. Но тут было нечто совсем иное. Робкому взору Никифора предстало существо раза в полтора выше обычного человеческого роста, размером с белого медведя, стоявшее на двух конечностях, напомнившее своим видом полуразложившийся труп. Голова, вернее, череп монстра, огромный и вытянутый, больше походил на медвежий. Куски гниющей плоти свешивались с черепа, обнажая желтоватые кости челюсти с громадными клыками. Из пасти по обе стороны стекали ручейки мутной, пузырящейся слюны. Под выступающими, как у неандертальца, надбровными дугами сверкали красным светом глубоко запрятанные внутрь крохотные глазки. Вместо носа среди густой щетины виднелась дыра, разделенная костной перегородкой. Может быть, поэтому голос чудовища больше походил на сипение. Из туловища выпирали могучие ребра, кое‑где полностью обнажившиеся. Такой же вид имели и конечности. Тварь переминалась с ноги на ногу, громко царапая когтями пол.
– Ну, как?! – прогрохотала она. – Нравлюсь я вам?!
– Нет, – спокойно ответствовала шаманка. – Нам ты не нравишься. Убирайся, откуда пришел.
– Это вы убирайтесь, а иначе я вас зашвырну… э‑э… далеко.
– Э‑э, далеко… – передразнила тварь Катя. – Умнее ничего не мог придумать, дубина стоеросовая?
– Ты, ведьма, потише тут… а то…
– Что ты все пугаешь? – засмеялась Катя, и Бурышкин поразился, не услышав в ее голосе ни капли страха или хотя бы смущения. – Хочешь силой помериться, так давай, – продолжила шаманка. В ее руке непонятно откуда появился большой бубен. Она взмахнула им, звякнули колокольчики… Несколько непонятных гортанных выкриков в сторону страшилища, и оно попятилось. – Не нравится? – спросила шаманка. – Так уходи, не путайся под ногами. Пугать он надумал.
– Давай, давай, брат! Покажи ей! – завопил старичок‑малютка.
– Чего он мне может показать? – хмыкнула Катя. – Кто он вообще такой?
Тварь с минуту стояла без движения, словно выжидая, потом двинулась в сторону Кати, но та даже не попятилась.
– Ничего ты мне сделать не можешь, – спокойно произнесла шаманка. – Ты даже не демон, а так, подобие, просто кукла без мозгов. Сейчас дуну, плюну – и ты рассыплешься.
Катя завертелась, заскакала по комнате, выкрикивая не то проклятия, не то заклинания, и действительно, тварь попятилась в угол, бормоча смутные угрозы.
– Что же ты, брат?! – заверещал карлик, заключенный в круг. – Неужто старой ведьмы испугался? Помоги! Освободи меня!
– Изыди! – вдруг завопила Катя.
Тварь затряслась, и в такт с ней затрясся дом, потом она уперлась спиной в стену и так же спиной погрузилась в нее. Бурышкин видел, как постепенно исчезали ее очертания, при этом становясь словно мутными и расплывчатыми.
– Вот и все, – констатировала Катя. – От одного избавились. Теперь твоя очередь, старичок, – обратилась она к тому, который сидел в круге. – Значит, не хочешь говорить?
Карлик, доселе прыгавший и гримасничавший как обезьяна, уныло сел на пол и подпер подбородок крошечной ладошкой. Его красный берет съехал набок, воронье перо уткнулось в плечо. Выглядел он столь комично, что Бурышкин невольно улыбнулся.
– Это чудо еще здесь? – спросила, высунувшись из‑за кресла, Лилька и ткнула пальцем в сторону карлика.
– Сидит, чертенок, – добродушно произнесла шаманка. – Сейчас мы и за него примемся. – И она взяла в руки кувшин с водой.
– Убери это, ведьма! – в страхе завопил карлик. – Отставь водицу, все скажу.
– Где парень?
– Здесь где‑то.
– Зачем он вам?
– Я же говорил: он из наших, только сам этого не знает.
– Не рассказывай мне сказки о подменышах. Он на них вовсе не похож.
– Не знаю я… Чего пристала. – Несмотря на явный испуг, читавшийся в глазках карлика, он продолжал хорохориться.
– Тебя как звать?
– Ну, Цараш.
– Расскажи, Цараш, почему вы обитаете в этом доме?
– Это можно. Это легко. Это разрешено. Ты же, ведьма, знаешь – мы можем бывать везде. Но ходить вниз‑вверх можно в определенных местах. Этот дом построен на проклятом месте. Да, на проклятом… Кем и как, не знаю. Еще давно. Поэтому и можно. Дозволено.
– А те, кто тут жил, они тоже из ваших?
– Нет, люди. Они случайно тут дом построили. Не специально. Ну а потом пришли мы. Да, пришли. Пришли и стали жить тут. Ворота, вот как это место называется. Да, ворота.
– А парень?
– Что ты пристала с этим парнем. Наш он. Наш! Кровью заклятый.
– Ну, ну! Говори дальше.
– Кровь на нем…
– Чья кровь?
– Не знаю. Кровь, и все. Кровь… Проклят он.
– Кем проклят и за что?
Карлик отрицательно покачал головой.
– Будешь говорить?
– Я правда не знаю.
– Но как нам хотя бы его увидеть? – вмешался в диалог Бурышкин.
– Да, – поддержала Никифора осмелевшая Лилька, – одним бы глазком взглянуть на него.
– Это не в моей власти. Не могу содействовать. Помочь не в силах. Сами ищите. А меня нужно выпустить. Да, выпустить.
– Э, нет, голубок, – язвительно промолвила шаманка. – Тебя не выпустить, а изничтожить надобно. Потому как врешь ты все.
– Ничего не вру! Ничего!.. – завопил перепуганный Цараш. – Отпусти меня, ведьма! Отпусти, пожалуйста! А за это я вам такое покажу, нигде больше не увидите. Идите все сюда…
Заинтригованные присутствующие приблизились к кругу.
– Что за крики? – раздалось у них за спинами. – Почему шум?
Голос был всем хорошо знаком.
– Павел?! – обернувшись, воскликнул Бурышкин.
– Пашенька! – вторила ему Лилька. – А мы тебя ищем.
– Ты где был? – насупясь, спросил Никифор. Он уже понял, что вся эта суета оказалась напрасной.
– В доме, – односложно ответил юноша.
– И давно? – не отставал Бурышкин.
– Вчера вон с ней приехали.
– Никуда я с тобой не ездила, – удивленно произнесла Лилька. – Особенно вчера.
– Вот видите! – заголосил Цараш. – Вот слышите! Он перед вами! Он тут!
Павел как будто не обратил внимания на вопли карлика. Он словно не видел его, а если и видел, то смотрел, как на пустое место. Взгляд юноши поочередно обвел присутствующих, задержался на спящем таксисте. Он мельком глянул на шаманку, но тут же отвел глаза, словно испытывал неловкость. Та не смотрела на него, а уселась на корточки возле круга с Царашем и что‑то еле слышно нашептывала себе под нос.
– Итак, все как будто образовалось, – не скрывая радости, констатировал Бурышкин. – Наш друг найден. Пора возвращаться домой. Ведь так, Катя? Ведь правда?
Шаманка не откликалась. Казалось, она даже не слышала слов Никифора. Она продолжала бормотать себе под нос. Цараш тоже присмирел. Он улегся на пол, уткнул ручки в подбородок и стал похож на собаку странной, ярко‑красной масти.
Зато очень обрадовалась Лилька.
– Ну, слава богу! – воскликнула она. – Наконец‑то я слышу здравые речи. Конечно, нужно двигать отсюда. Эй, ты, водила, – толкнула она в бок таксиста, – хватит дрыхнуть, вставай. Работенка для тебя появилась.
Таксист что‑то сонно пробормотал, но не проснулся.
– Просыпайся! – закричала девушка, начала трясти его за плечо, но безрезультатно.
Бурышкин пристально смотрел на Павла, и чем больше, тем явственнее ему представлялось: с юношей что‑то произошло. Лицо его потеряло обычную живость и выглядело непривычно безразличным. Глаза уставились в одну точку и застыли.
– Ты чего, Павел? – неуверенно спросил Бурышкин.
– Да, Паша, почему молчишь? – вторила ему Лилька.
– Есть хочу, – равнодушно сообщил юноша.
– Сейчас чего‑нибудь принесу. Тебя бутерброды устроят? С чем? С колбасой, с сыром?..
– Есть хочу, – тупо повторил Павел.
Он шагнул к дивану и неподвижным взглядом уставился на спящего таксиста. Потом нагнулся и впился бедняге в ухо.
Раздался нечеловеческий вопль. Таксист сделал попытку вскочить, но плотный Павел навалился на него всем телом, одновременно глодая ухо. Отчетливо слышался хруст хрящей.
Присутствующие, разинув рты, ошеломленно взирали на происходящее. Первым опомнился Бурышкин. Он бросился отрывать Павла от таксиста, но юноша вцепился в бедолагу, точно бультерьер.
Таксист оглушительно выл и яростно вырывался из объятий Павла. Но тот не отпускал свою жертву и при этом весьма успешно отбивался от оттаскивавшего его Никифора. Наконец Павлу удалось откусить нижнюю часть уха вместе с мочкой. Только тут Бурышкин смог оторвать его от жертвы. Павел уселся на пол и сосредоточенно принялся жевать добычу. Таксист визжал на одной и той же высокой ноте. Ему вторила Лилька. Причитал и охал Бурышкин. Дико хохотал Цараш. Все это сливалось в единый невыносимый рев. Только Катя все так же безучастно сидела на корточках, уставившись куда‑то в пустоту.
Таксист неожиданно прекратил поросячий визг и стал яростно материться. Кровь залила ему пол‑лица, шею и плечо. Он зажимал рану ладонью, но кровь пробивалась между пальцев, капала на одежду и пол.
– Перевязать нужно! – воскликнула Лилька. Она бросилась на кухню и вскоре примчалась с бинтом, рулоном ваты и банкой с йодом. Некоторое время девушка неумело пыталась наложить повязку, пока ее не отстранил Никифор.
– Позвольте мне. – Он быстро и сноровисто обработал рану и перевязал ее.
Все это время Павел, словно кукла, сидел на полу и механически жевал свою добычу.
После того как повязка была наложена, таксист немного пришел в себя. Не переставая материться, он взглянул на своего обидчика.
– Я тебя убью! – визгливо произнес он. – Прикончу, гад!
Таксист стал осматриваться по сторонам в поисках оружия. На глаза ему попалась сабля, которой не так давно Бурышкин отбивался от Цараша. Он схватил ее и замахнулся на Павла. Тот как сидел на полу, так и продолжал сидеть, только повернулся в сторону раненого и злобно лязгнул зубами. Таксист в страхе отскочил в сторону.
– Погодите! Нельзя же так! Он не в себе! – закричал Бурышкин.
– А я в себе?! Он мне ухо откусил, падла! Кто мне ухо назад вернет?! Я этого так не оставлю!
Павел механически, словно замороженный, поднялся с пола и сделал шаг к таксисту, все еще сжимавшему в руке саблю.
– Есть хочу, – все так же тупо сказал он и посмотрел на свою жертву.
– Не подходи, гад! – завопил таксист, выставив перед собой оружие.
– Послушайте, Павел, – взмолился Никифор, – прекратите, прошу вас. Связать его нужно, – предложил он.
– Не связать, а убить, – заявил покусанный. – Прикончу гада, и в больницу. Может, ухо пришьют?
– Как же, пришьют, – захохотал Цараш. – Он же его сжевал.
– Ну, искусственное… Ой как болит. А может, он – того… Бешеный. Слюна вон так и капает… На человека даже не похож…
– Это не он! – закричала Лилька. – Вы посмотрите внимательно, это не он! Вглядитесь, я прошу, вглядитесь! Этот выше и худее. И лицо… Разве у Павлика такое лицо?! Это какое‑то чудовище!
– Да он это, он! – хохотал Цараш. – Просто показал свое подлинное нутро. Нутро показал. Личину свою. Мерзкую харю. Людоед он. Лю‑до‑ед. Я же говорю: кровью заклятый. Забирайте его отсюда. Вы же за ним приехали. Или передумали? Не нравится. Чего молчишь, ведьма?
– Да он, бурундучок, – неожиданно произнесла шаманка. – Это правда. Но он не такой. Это вы его таким сделали. Теперь я все поняла.
– Чего ты, старая кляча, поняла? – насмешливо спросил Цараш.
– Поняла, что вы с ним сделали и зачем он вам нужен.
– Ну, так расскажи?
– Вы у него душу украли! Разве не так? Заманили сюда и украли. Высосали, пока он спал.
Карлик вроде бы чуть смутился. Свидетельством тому было красноречивое молчание. Он заходил по кругу, потом искоса взглянул на Катю:
– Может, и так. Но ты не сказала, зачем он нам.
– Тоже знаю. Пока он еще не живой и не мертвый. Никакой. Души нет, значит, пустой. Сам не знает, что делает, куда идет. Вы хотите заменить его собственную душу на другую, плохую. Которая будет заставлять его делать плохие дела. Те дела, что вам нужны. Вы его давно искали. Не его самого, а такого, как он. Ты правильно говоришь: кровью заклятый. Он знал, где кровь пролилась. Не он знал, душа его знала. А он думал – работа такая. Искать кровь. Кровь пролилась – он там. И не случайная кровь, а вами заказанная. Он уже был наполовину ваш. А теперь вы хотите, чтобы весь стал. И он будет ходить по земле и сеять зло. Для вашей пользы. Таких, как он, немало. Вы делаете. Нарочно. Время плохое, говорят, вредит кто‑то. Вот такие, как вы, и вредят. Но я могу ему душу вернуть.
Цараш ехидно усмехнулся.
– Попробуй, ведьма. Попробуй… Ты, наверное, знаешь: на замену другую попросят.

На дворе стояла глубокая ночь. Мрак обступал проклятый дом со всех сторон, мрак царил и внутри его. И хотя просторное помещение было освещено, присутствующим казалось: в углах притаилась ожившая тьма и следит за ними тысячью глаз, выжидая момент, чтобы напасть и поглотить в своих недрах.
Все словно оцепенели. Тягостное молчание повисло в комнате. Никто не произносил ни слова. Связанный Павел лежал на диване и что‑то чуть слышно бормотал. Таксист с перевязанной головой сидел в кресле и время от времени постанывал. Лилька, казалось, спала. Глаза ее были закрыты, но губы иногда шевелились, словно она молилась про себя. Цараш, словно собака, растянулся в кругу, положил головку на руки и неотрывно наблюдал за шаманкой, а сама она стояла, уставившись в одну точку, как видно, крепко задумавшись. Бурышкин ходил из угла в угол. Сейчас он хотел только одного – как можно быстрее уехать отсюда, но не знал – как это сделать, как вырваться из паутины, в которой он столь опрометчиво запутался. Что‑то словно опутывало, держало, не давало сконцентрироваться. Паутина, истинная паутина…
– Послушай, чертенок, – обратилась Катя к Царашу, – хочешь на свободу?
– Ну, – тотчас вскинулся тот.
– Отведи меня к тем, которые высосали душу из парнишки.
– Как бы не так. Ты меня все равно отпустишь, а те накажут. Да, накажут. Пороть будут… Или еще чего похуже. Я посижу тут. Посмотрю… Посмотрю, как ты выкрутишься.
– Значит, не отведешь?
– Ни в коем разе. Сама ищи дорогу. Ты ведь как будто умеешь… Должна уметь. А, ведьма? Дорогу найдешь?
– Не знаю. Можно попробовать.
– Ну, так давай. А я посмотрю, как у тебя получится. Посмотрю, поучусь…
– Камлать буду, – ни к кому конкретно не обращаясь, сообщила шаманка. – Не знаю, получится ли… Далеко идти нужно, трудно будет…
– Это точно, – подтвердил Цараш. – Может, передумаешь? Езжай к себе домой, отдыхай, внуков, правнуков нянчи. А наше оставь нам. Чего ты лезешь не в свое дело? Кто тебя сюда звал? Этот, что ли? – Цараш ткнул пальчиком в сторону Бурышкина. – Так он сам… – Карлик не договорил, лишь ехидно усмехнулся.
– Камлать буду, – вновь, но на этот раз более твердо повторила Катя.
– Ну, смотри, ведьма. Как бы самой тебе не пропасть, – предостерег Цараш.
Катя стала готовиться к обряду. Она достала из сумки и надела свой кафтан, украшенный железными личинами, натянула на голову колпак, взяла в руки бубен и подошла к выходу из комнаты, потом оглядела присутствующих, слегка ударила в бубен и заговорила на незнакомом языке. Катя то бормотала непонятные слова, то заводила нечто вроде песни, а потом заговорила по‑русски:
– Еду по огромной пустыне, – сообщила она. – Ни одного деревца в ней, ни одной травинки, только красный песок. Песок, песок… Кругом песок. А вдали горы.
– На чем ты едешь? – спросил Цараш.
– Не мешай! Еду, еду…
В помещении стало заметно жарче. Откуда‑то повеяло сухим, тревожным запахом. Шаманка снова запела на непонятном языке. Раскаленный порыв ветра пронесся по комнате. Катя медленно ходила по помещению и потряхивала бубном.
– Ни еды, ни питья… – бормотала она, – солнце, солнце… Ох, тяжко! Новая пустыня, желтая…
Сколько прошло времени с начала камлания, никто с точностью не мог сказать. Может, час, может, день, может, год… Время вновь сжалось, как и в случае с таксистом. Изредка Катя прерывала свои непонятные причитания и бросала несколько фраз по‑русски. Становилось ясно, что она продолжает идти по безводной степи, постепенно поднимаясь в гору.
– …Железная гора, железная гора… – шептали пересохшие губы шаманки. – Кости, кругом кости… Человечьи и лошадиные… А вот и спуск…
Бурышкин, как завороженный, следил за происходящим. Точно так же вел себя и Цараш. Остальные не то прикидывались спящими, не то действительно заснули.
– Чушь и гиль, – неожиданно изрек Цараш. – Она просто морочит нас. Какая пустыня, какие горы?.. Откуда? Все совсем рядом… В двух шагах. И никаких там гор нет.
– А что есть? – спросил Бурышкин.

– Как сказать?.. Огонь есть… Дым…
– А возможно, каждый видит то, что он желает видеть, – предположил Никифор. – К чему, так сказать, привык. Например, Дон Кихоту в каждой ветряной мельнице чудится великан, а Санчо Панса, наоборот, представляет себе великанов ветряными мельницами.
– Может, ты и прав, старик, – отозвался Цараш. – Послушай, сотри круг.
– Э‑э, нет.
– Ну, хоть кусочек.
– Не выйдет, друг. Не я тебя туда сажал, не я и выпущу. Погоди малость. Вот вернется Катя.
– Ведьма твоя? Ладно, будем дожидаться.
Некоторое время шаманка продолжала ходить по комнате и невнятно бормотать, как вдруг упала на пол и забилась в судорогах. Бубен в ее руках словно ожил. Он бесновался, словно пойманный зверек, дергался. Стонал и выл. Не менее странные метаморфозы происходили и с самой Катей. Ее подбрасывало в воздух, а потом она грохалась об пол, вскрикивала и снова взлетала. Кафтан ее вздымался, как огромные бесформенные крылья, нашитые на нем железки звенели и брякали. Комната дрожала, стены ее сотрясались, грохот стоял такой, как будто в ней работал отбойный молоток. В довершение ко всему, шаманка завыла. Выла она так, что звенели стекла. От высокого, пронзительного тона ее завываний у присутствующих заложило уши.
Несмотря на невероятный шум и частичную глухоту, Бурышкин начал различать звуки, издаваемые явно не Катей. Ему чудился низкий сочный голос, по звучанию вовсе не похожий на металлический тембр недавно уничтоженного монстра. Тот был вовсе механическим, а этот нес в себе оттенки и полутона. Слова и на этот раз непонятны, но похоже, между Катей и ее незримым собеседником происходил весьма непростой разговор.
Шум постепенно слабел, поскольку Катя прекратила биться и скакать. В данный момент она неподвижно лежала лицом вверх, губы ее не двигались, но Никифор отчетливо слышал голос. Голос возникал как бы непосредственно в его голове, но, несомненно, принадлежал Кате. Шаманка, казалось, о чем‑то горячо и убедительно просила. Тот, что ей отвечал, судя по всему, оставался непреклонен. Через некоторое время Катя, похоже, потеряла терпение. Просительные интонации сменились угрожающими, но собеседник только посмеивался, вернее, издавал звуки, напоминающие поросячье хрюканье.
– Отдай душу мальчишки! – неожиданно вполне понятно заговорила шаманка.
Оглушительный гомерический хохот был ей ответом. Стены дома задрожали, как во время землетрясения, пол заходил ходуном.
– Обмен, – отсмеявшись, заявило нечто.
– На что изволишь?
– На душу, само собой, – громыхнуло в комнате. – На иную душу.
– Какая нужна?
– А чью ты предложишь? Может быть, свою?
Шаманка задумалась.
– Ха! – загремело в комнате. – Свою‑то жалко! Или как? А может, ее у тебя и нет? Признавайся!
– Может, и так.
– Ерунда! Есть у тебя душа, есть! Только все равно мне достанется. Она уже, считай, моя. Может, ты поэтому и мальчишкину отвоевать хочешь? Думаешь, зачтется? Сомневаюсь. Хотя кто знает. Я предполагаю, а Он располагает. Приходится в сем признаться. Душа этого юноши для меня особой ценности не представляет. Таких – миллионы. Тем более что свое предназначение он выполнил. Могу и вернуть. Но все равно нужна замена. Таков уж порядок.
– А моя не подойдет? – неожиданно спросил Бурышкин. Он и сам не понял, как у него вырвались подобные слова.
– Твоя, старец? А что… Это вариант. Но ты пока жив.
– Можно заключить договорчик, – осторожно предложил Бурышкин, уже поняв, с кем имеет дело.
Вновь раздался оглушительный хохот:
– А ты – жох! Ну, так и быть, давай, проси…

Ежели у читателей возникнет чувство, что после всех вышеописанных приключений и пертурбаций в жизни нашего героя Павла Мерзлова должны произойти необратимые перемены, то они глубоко ошибаются. Ничего подобного, увы, не случилось. Жизнь его текла в том же привычном русле, что и до странных событий.
Во‑первых, нужно отметить: по сути дела, в памяти Павла с полной ясностью зафиксировались весьма скудные детали произошедшего. Больше всего ему запомнилось, как трясся дом. Почему сие происходило, было абсолютно непонятно. Возможно, имело место землетрясение. Но сей катаклизм, кстати, крайне редкий в Средней полосе, в тот день не был зафиксирован ни одной сейсмической станцией столицы. Или можно допустить, что имело место оседание почвы. Однако и это явление, тем более в декабре, весьма маловероятно.
Кстати, тут же возникали вопросы, что это вообще за дом и кто его хозяева. Вроде имела место какая‑то дама новорусского типа, откликавшаяся на имя Светлана Петровна, но куда она в конце концов делась, оставалось загадкой.
Еще Павел смутно помнил, будто бы он напал на совершенно незнакомого человека и нанес ему некие увечья. Но почему напал и какие конкретно ранения нанес, он не ведал. И вообще, каким образом он потом попал домой, память не зафиксировала. Единственный эпизод, кстати, совершенно фантастический, но почему‑то отложившийся в голове: три неких существа (на людей похожие весьма отдаленно) будто бы высасывали из него некую непонятную субстанцию. Однако эпизод вполне мог быть фрагментом сна. Еще в памяти нет‑нет да и возникал крошечный старичок, вычурно одетый во все красное. Будто бы он носил какое‑то странное имя, но какое, один Господь ведает.
Павел пытался восстановить подробности происходящего, расспрашивая Лильку, но та помнила еще меньше, чем он. Красный карлик вообще не сохранился в ее памяти. Правда, она сообщила, что вроде бы Павел отгрыз какому‑то нахалу ухо, но рассказывала об этом обстоятельстве столь неуверенно, что наш герой поднял ее на смех. Хозяйку дома Лилька больше не встречала. Та перестала заглядывать в их бутик. Однако Светлана Петровна никуда не исчезала. Лилька как‑то решила ей позвонить и безо всяких проблем осуществила это. Хотя Светлана Петровна, услышав Лилькин голосок, особой радости не выказала, но говорила вежливо, правда, весьма холодно и в гости отнюдь не приглашала.
Наибольшее впечатление на Лильку произвела шаманка.
– Очень страшная, – изрекла девушка. – Как она прыгала и причитала! Аж жуть охватывала!
Бурышкина она помнила смутно.
– Был еще какой‑то высокий, благообразный дедушка… – рассказывала Лилька. – Вроде говорил с кем‑то, вот только с кем…
Вообще говоря, вся эта история не особенно интересовала Лильку. Было и было… Мало ли что случается. К разного рода «непоняткам» нужно относиться проще. Жизнь полна чудес.
Павел был с ней согласен. Кстати, он покинул стены редакции газеты «Курьер‑экспресс». В настоящее время наш герой трудится в престижном дамском глянцевом журнале художественно‑музыкально‑театральным критиком. Дела Павла идут не то чтобы блестяще, но, в общем‑то, неплохо. Он на короткой ноге со множеством второстепенных исполнителей попсы, с молодыми актерами и актерками, с полупризнанными художниками… Словом, стал своим в мирке московской богемы. От криминальных тем его с души воротит. «Ни за какие длинные баксы, – говорит он и кривится. – Хватит с меня полуразложившихся трупов!..» Что ж. У всякого своя дорога.
Шаманка Катя недолго задержалась в Москве. Она уехала к себе на Алтай дня через три после всего произошедшего. В аккурат перед ее отъездом все же отыскался пропавший много лет назад брат пожилой еврейки, соседки Бурышкина. Именно в этот момент в квартире раздался звонок, и человек на том конце провода попросил пригласить к телефону Фиру. По‑русски донельзя взволнованный человек говорил не очень хорошо. Та взяла трубку и тут же упала в обморок. Когда спустя пару минут ее привели общими усилиями в чувство, Фира схватила трубку и затараторила в нее, перемежая русскую речь еврейскими словами.
Оказалось, вновь обретенный брат проживает в Израиле и немедленно приглашает сестру в гости.
Присутствовала ли в данной ситуации помощь шаманки, остается под вопросом, однако Фира упала перед ней на колени. Впрочем, сама Катя весьма скупо демонстрировала свои чувства. Лицо ее сохраняло все то же бесстрастное выражение. Узкие щелки глаз были не то воротами в иные миры, не то дырами в абсолютный мрак и пустоту.
Так же, без всяких эмоций, шаманка мельком попрощалась с обитателями бурышкинского логова и исчезла, словно ее никогда тут и не было.
Ну а что же сам Никифор Митрофанович? Как изменилась жизнь Бурышкина после общения с нечистой силой? А в том, что это была именно нечистая сила, у нас нет никаких сомнений. Читатели, наверное, уже догадались: Бурышкин, пользуясь случаем, заложил свою бессмертную душу Князю Тьмы. И, конечно, всех интересует: какую цену он назначил, что потребовал взамен?
Как уже сообщалось, на этом свете Никифор превыше всего ценил известность. Но увы. Все, на что он мог рассчитывать, – задний план при какой‑нибудь скороспелой звезде. Всю жизнь господин Бурышкин был лишь фоном. И вот теперь его мечты наконец сбылись. Никифор, пожертвовав душой, получил бессмертие. Он стал… памятником. Да‑да, именно так! Памятником Петру Великому работы скульптора Зураба Церетели! Как подобное могло случиться, оставалось полнейшей загадкой. Бурышкин жив‑здоров, проживает все в той же коммунальной квартире, но одновременно возвышается над Москвой‑рекой, рождая пересуды среди жителей и гостей столицы. Это была не мания и не психоз. Никифор полностью отождествлял себя с памятником, горделиво держал руку на штурвале корабля под названием «Россия», сердился на галок и ворон, время от времени садившихся на него и даже осмеливавшихся испражняться на царственные члены. Он никому не рассказывал о своем новом воплощении, да это было и ни к чему. Бурышкин наконец добился того, о чем столь долго мечтал. Он был на своем месте, а главное, пребывал в подлинном величии.